Дэн Сяопин, Путь к власти 1973-1979 и ОЭР с июля 1979 до РЭТР мая 1984 + как можно больше совместных и частрых предприятий c 1992 — отрывки из книги Александра Вадимовича Панцова

Панцов, Александр Вадимович Wikipedia

… род. 24 апреля 1955 года, Егорьевск) — российский и американский историк-китаевед, писатель и переводчик. Доктор исторических наук, профессор. … В 1994 году эмигрировал в США, где по настоящее время (2015 год) занимается активной научной и преподавательской деятельностью. …

… В 2013 году Панцов выпустил биографию «архитектора китайских реформа» Дэн Сяопина. Сам учёный заявлял, что хотел не просто показать жизненный путь выдающегося китайского политика, а ответить на важный исторический вопрос: могли ли реформы, проведённый в Китае в конце 1970-х — начале 1980-х годов быть реализованы в СССР? Автор приходит к выводу, что не могли, поскольку в самом КНР они были инициированы снизу обедневшими до крайности крестьянами. В СССР, где крестьяне имели собственные земельные участки, не было места для подобной реформы.

В 2015 году биография Дэн Сяопина была выпущена на английском языке.

Александр Вадимович Панцов, Дэн Сяопин — Жизнь замечательных людей PDF

Путь к власти 1973-1979 и ОЭР с июля 1979 до РЭТР мая 1984 + как можно больше совместных и частрых предприятий c 1992 — отрывки по возвращению Дэна, связи с Киссиджером и Бзежинским, роли «Стены демократии» (на одной из городских стен Пекина, в двух шагах от пересечения проспектов Чанъаньцзе и Сидань) и нападения на Вьетнам.

1973, 22 февраля – Дэн по решению Мао Цзэдуна возвращается с семьей в Пекин. 9 марта – Мао Цзэдун вновь назначает Дэна заместителем премьера Госсовета. Декабрь – Дэн по предложению Мао Цзэдуна вводится в состав Политбюро ЦК КПК.

1974, 10 апреля – выступает на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке с изложением теории Мао Цзэдуна о «трех мирах», после чего ведет переговоры с Г. Киссинджером. Октябрь – Мао назначает Дэна заместителем Председателя Военного совета ЦК КПК и начальником Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая (НОАК).

1975, январь – по предложению Мао Цзэдуна пленум ЦК КПК избирает Дэн Сяопина одним из заместителей Председателя ЦК КПК и членом Постоянного комитета Политбюро. После этого сессия ВСНП утверждает Дэна первым заместителем премьера. Дэн начинает заниматься упорядочением народного хозяйства.

1976, 19 марта – 5 апреля – массовые демонстрации на площади Тяньаньмэнь в связи с кончиной Чжоу Эньлая. Мао Цзэдун по навету Цзян Цин и ее сторонников возлагает вину за «контрреволюционный мятеж» на Дэна. 7 апреля – Мао Цзэдун снимает Дэна со всех постов и назначает Хуа Гофэна первым заместителем Председателя ЦК КПК и премьером Госсовета. Дэна вновь заключают под домашний арест. 9 сентября – умирает Мао Цзэдун. 6 октября – Хуа Гофэн, Е Цзяньин и Ван Дунсин арестовывают Цзян Цин и других членов «группы четырех». На следующий день Хуа Гофэн становится Председателем ЦК и Военного совета ЦК КПК. 10 октября – Дэн пишет письмо Хуа Гофэну, в котором выражает радость по поводу ареста «группы четырех».

1977, 7 февраля – Хуа Гофэн излагает концепцию «двух абсолютов». Дэн выступает против нее. Февраль – генерал Сюй Шию пишет письмо Хуа Гофэну, требуя реабилитации Дэна. Март – на рабочем совещании ЦК КПК реабилитации Дэна требуют Чэнь Юнь, Ван Чжэнь и некоторые другие ветераны. 17 июля – пленум ЦК КПК восстанавливает Дэна в должностях члена ЦК, Политбюро и Постоянного комитета, заместителя Председателя ЦК и Военного совета, заместителя премьера Госсовета и начальника Генерального штаба НОАК. Дэн призывает коммунистов «искать истину в фактах».

1978, 10 мая – журнал «Лилунь дунтай» («Развитие теории») публикует статью «Практика – единственный критерий истины». Дэн использует статью в борьбе против Хуа Гофэна. Ноябрь – декабрь – на рабочем совещании ЦК КПК сторонники Дэна одерживают победу над группой Хуа Гофэна. 18–22 декабря – 3-й пленум ЦК КПК одиннадцатого созыва переносит центр тяжести в деятельности партии с классовой борьбы на экономическое строительство. Конец декабря – крестьяне деревни Сяоган аньхойского уезда Фэнъян переходят на полный семейный подряд.

1978, конец – 1979, начало – в Китае развивается молодежное демократическое движение.

1979, январь – Дэн выдвигает план воссоединения материковой части Китая с Тайванем, Гонконгом и Макао на основе принципа «одна страна – две системы». 28 января – 6 февраля – посещает США, ведет переговоры с Дж. Картером. 17 февраля – 16 мартаКНР ведет войну с Социалистической Республикой Вьетнам. 30 марта – выступает с речью о четырех кардинальных принципах, после чего подавляет демократическое движение. Середина июля – восходит на гору Хуаншань. 26 августа – открываются первые четыре особых экономических района. 6 декабря – обосновывает концепцию сяокан.

1980, февраль – на пленуме ЦК КПК Дэн снимает главных сторонников Хуа Гофэна и вводит в Постоянный комитет Ху Яобана и Чжао Цзыяна. Пленум принимает решение реабилитировать Лю Шаоци. Май – Дэн вновь выступает в поддержку семейного подряда. Сентябрь – снимает с себя обязанности заместителя премьера и вынуждает Хуа Гофэна уступить пост премьера Чжао Цзыяну.

1981, июнь – пленум ЦК принимает «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР». Хуа Гофэна снимают с высших партийных постов. Дэна избирают Председателем Военного совета ЦК КПК.

1982, сентябрь – Дэна избирают председателем вновь образованной Центральной комиссии советников.

1983, ноябрь – 1984, февраль – проводит кампанию борьбы с «духовным загрязнением».

1984, 4 маяпо инициативе Дэна принимается решение открыть 14 районов экономического и технического развития. Октябрь – при поддержке Дэна пленум ЦК КПК принимает решение «О реформе экономической системы».

1985, январь – начинает кампанию борьбы с «буржуазной либерализацией».

1986, декабрь – 1987, январь – развитие нового молодежного демократического движения. 30 декабря – Дэн взваливает ответственность за студенческие волнения на Ху Яобана.

1987, 16 января – по предложению Дэна расширенное заседание Политбюро избирает генсеком ЦК КПК Чжао Цзыяна. 25 октября – 1 ноября – на XIII съезде КПК Дэн уходит с постов члена ЦК КПК, Политбюро, его Постоянного комитета и председателя Центральной комиссии советников.

1989, 15 апреля – 4 июня – развитие нового молодежного демократического движения в Пекине и других городах. 16 мая – встречается с М. С. Горбачевым в здании ВСНП. Нормализует советско-китайские отношения. 17 мая – принимает решение ввести в городских районах Пекина военное положение. 27 мая – на совещании с ветеранами принимает решение назначить генсеком ЦК КПК Цзян Цзэминя. 4 июня – подавление студенческого демократического движения в Пекине. 4 сентября – Дэн подает прошение в Политбюро ЦК КПК об отставке с поста Председателя Военного совета.

1992, январь – февраль – совершает поездку в Учан, Чаншу, Шэньчжэнь, Чжухай и Шанхай, агитируя за углубление рыночных реформ.

1994, 22 декабря – 1995, 7 февраля – проходит лечение в госпитале НОАК по поводу болезни Паркинсона, отягощенной легочной инфекцией.

1996, 12 декабря – вновь госпитализирован с тем же диагнозом.

1997, 19 февраля – Дэн Сяопин умирает.

p. 191:
«МЯГКИЙ, КАК ХЛОПОК, ОСТРЫЙ, КАК ИГЛА» СХВАТКА С ЦЗЯН ЦИН

В Пекин Дэн с семьей прибыл 22 февраля 1973 года. В отличие от южной Цзянси, где уже ощущалась весна, здесь, на севере, еще вовсю господствовала зима.

Обосновавшись в Пекине, Дэн вновь взял к себе на работу прежнего секретаря Ван Жуйлиня, который все «смутное» время проходил перевоспитание тоже в одной из «школ 7-го мая» в провинции Цзянси. Вернулись к Дэну и его прежний охранник Чжан Баочжун и слуга У Хунцзюнь. В общем, жизнь, похоже, налаживалась.

Между тем 9 марта 1973 года Чжоу Эньлай доложил Мао о возвращении Дэна, попросив назначить его своим заместителем. Это была формальная просьба: Мао давно принял решение поручить Дэну разгрузить больного Чжоу. Так что, понятно, ответил согласием [3].

Двадцать восьмого марта в десять вечера Дэн встретился с Чжоу, впервые за последние шесть с лишним лет. Тот принял его в резиденции ЦК Юйцюаньшань (Гора нефритового источника), в северо-западной части Пекина, недалеко от бывшего императорского парка Ихэюань (парк Доброго здоровья и гармонии). Здесь в тишине он проходил медицинское обследование. Поприветствовать Дэна приехали заместитель премьера Ли Сяньнянь и жена Мао – Цзян Цин.

Встреча носила протокольный характер. Чжоу и Ли не могли обсуждать с Дэном дела в присутствии Цзян Цин: та возглавляла в ЦК фракцию леваков, и между ней, с одной стороны, и Чжоу и Ли – с другой – давно шла борьба за расположение Мао Цзэдуна. Леваки, сделавшие себе карьеру на крови ветеранов, ничего не понимали ни в народном хозяйстве, ни в дипломатии, зато умели выявлять «классовых врагов» и громить «ревизионистов».

Иными словами, двигать вперед «культурную революцию». В то время именно они курировали средства массовой информации и идеологическую работу ЦК, то и дело организовывая шумные пропагандистские кампании. Чжоу, Ли, а также еще один знакомый Дэна, 76-летний маршал Е Цзяньин, руководивший повседневными делами Военного совета ЦК, как могли, ограничивали разрушающее влияние леваков на народное хозяйство, пытаясь развивать производство и модернизировать армию.

Что же касается Мао, то он как искусный политикан балансировал между фракциями, заставляя и Цзян Цин, и Чжоу апеллировать к нему как к высшей инстанции. При этом сознательно поддерживал относительное равновесие между соперничавшими сторонами. Кстати, во многом поэтому он и вызвал Дэна из ссылки: чтобы усилить группировку ветеранов, начинавшую ослабевать из-за болезни премьера. Даже зйачительно постаревший и физически ослабевший (осенью 1971-го врачи выявили у него острую легочно-сердечную недостаточность) Мао не выпускал из рук бразды правления. Он полностью контролировал ситуацию и в партии, и в стране.

На следующее утро Мао принял Чжоу, который сообщил ему: «Он [Дэн Сяопин] и душевно, и физически в хорошей форме». После этого, в три часа дня, Председатель пригласил к себе Дэна.

Он протянул ему руку и, глядя прямо в глаза, спросил:
– Что же ты делал все эти годы?
– Ждал, – ответил бывший «каппутист № 2».
– Ну, ладно, – произнес «великий кормчий». – Упорно работай и береги здоровье [4].

В тот же вечер Дэн по предложению Председателя принял участие в заседании Политбюро, которое официально утвердило его заместителем премьера, поручив вести международные дела. Он получил также право и далее участвовать в работе этого высшего органа, несмотря на то что пока не являлся даже членом ЦК. Таково было желание Мао.

Международное положение Китая в то время улучшалось с каждым днем. В начале 1970-х Мао и Чжоу сумели воспользоваться новой геополитической ситуацией, сложившейся вокруг их страны в связи с резким обострением советско-китайских отношений и катастрофическим ухудшением положения армии США во Вьетнаме. Китайцам удалось заинтересовать американцев, с одной стороны, своим ярым антисоветизмом, а с другой – возможностью оказания посреднических услуг в их переговорах с Вьетконгом (южновьетнамскими партизанами-коммунистами) и Демократической Республикой Вьетнам, поддерживавшими с Пекином союзнические отношения. В октябре 1971 года американцы позволили КНР занять ее законное место в Организации Объединенных Наций, а в феврале 1972-го президент США Ричард Никсон посетил Пекин, где провел переговоры с Мао и Чжоу. В конце визита, 28 февраля, когда президент Никсон находился в Шанхае, было опубликовано совместное коммюнике, в котором подчеркивалось, что «прогресс в деле нормализации отношений между Китаем и Соединенными Штатами соответствует интересам всех стран» [5]. После этого за один год отношения с КНР на уровне послов установили 16 государств, в том числе Великобритания, Япония, ФРГ, Австралия. И хотя с США установление официальных дипломатических отношений затягивалось в связи с различным пониманием сторонами тайваньского вопроса, международный авторитет КНР стремительно возрастал.

Именно на одном из дипломатических приемов в Пекине Дэн и был впервые после опалы представлен публике. Произошло это 12 апреля 1973 года. По словам присутствовавших, он выглядел неуверенно и старался держаться в стороне до тех пор, пока внучатая двоюродная племянница Мао по материнской линии Ван Хайжун, исполнявшая тогда обязанности заместителя министра иностранных дел, не ввела его в круг собравшихся. Только тогда Дэн улыбнулся, а гости приветствовали его аплодисментами[6]. Осторожное поведение Дэна могло объясняться не только тем, что это был его первый светский раут после стольких лет затворничества. Вполне вероятно, что за полтора месяца, проведенных в Пекине, он вполне уяснил себе, насколько опасной была ситуация, в которой он оказался. Ни Цзян Цин, ни ее сторонники (а среди них находились влиятельнейшие политики: глава всех секретных служб китайской компартии Кан Шэн, а также шанхайские «герои» Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань) не простили бы ему ни малейшего промаха. Для них он по-прежнему оставался «буржуазным перерожденцем» и «каппутистом», несмотря на то что внешне они, понятно, уже не могли демонстрировать свое подлинное к нему отношение.

Относительно Цзян Цин и ее соратников Дэна просветил Чжоу, специально пригласивший его еще раз в Юйцюаньшань (на этот раз с Чжо Линь). Они беседовали несколько часов за закрытыми дверями, и Чжоу даже посоветовал Дэну не доверять незнакомым докторам: от леваков всего можно было ожидать! [7]

Самочувствие самого Чжоу продолжало ухудшаться. Но он не мог пока лечь в госпиталь, так как Мао, опасаясь не обойтись без него, запретил врачам даже думать о его госпитализации и операции. «Великий кормчий», похоже, полагал, что Чжоу не переживет хирургического вмешательства и умрет раньше времени [81]. Поэтому Чжоу проходил обследование и лечение по существу амбулаторно, время от времени уединяясь для этого в Юйцюаньшане в сопровождении верной жены Дэн Инчао. Там его ждали врачи и другой обслуживающий персонал [8].

Между тем приближалось время созыва очередного X съезда Компартии Китая, который Мао решил провести с 24 по 28 августа 1973 года. На съезде, понятно, планировалось сформировать новый состав руководящих органов партии, а потому и для Чжоу с Дэном, и для леваков он имел важнейшее значение. Разумеется, в патерналистском обществе, каким был Китай, персональный состав ЦК, Политбюро и Постоянного комитета Политбюро в конечной инстанции определялся одним человеком – Мао Цзэдуном. Так что внутрипартийная борьба за влияние на Председателя достигла критической точки.

В мае группа Цзян Цин смогла одержать серьезную победу. Им удалось добиться согласия «великого кормчего» на участие в работе Политбюро молодого, 38-летнего, радикала Ван Хунвэня, бывшего «начальника генштаба» шанхайских цзаофаней, а также еще одного левака, шестидесятилетнего мэра Пекина У Дэ, пользовавшегося расположением Мао.

Вместе с ними такое право получил и некто Хуа Гофэн, бывший секретарь парткома родного уезда «великого кормчего», создавший в деревне вождя величественный мемориал. Он был относительно молод: в феврале 1973-го ему исполнилось 52 года. Настоящие фамилия и имя этого человека, выходца из семьи шаньсийского рабочего-кожевенника, были Су Чжу (Су Слиток), но в 1938 году, вступив в антияпонский партизанский отряд, он изменил их на Хуа Гофэн, что означает «Китайский авангард [сопротивления Японии и спасения Родины]». В том же году он присоединился к китайской компартии, в рядах которой постепенно стал делать карьеру. В самом начале «культурной революции» Мао выдвинул его на пост первого секретаря провинциального комитета компартии Хунани, а потом назначил исполняющим обязанности председателя хунаньского ревкома. В 1969 году на IX съезде он включил его в состав ЦК, в 1971-м перевел на работу в Госсовет, а в марте 1972 года назначил министром общественной безопасности9 . Но ни сам Мао, ни Дэн, разумеется, и представить себе не могли, что именно этому высокому и дородному, но скромному на вид человеку с мягкими манерами и застенчивой улыбкой суждено будет в недалеком будущем сыграть важную роль в жизни Дэна. Не догадывался об этом, естественно, и Хуа Гофэн.

Между тем борьба группы Цзян Цин против Чжоу развивалась. В середине лета 1973 года левакам опять повезло. Пребывавший из-за своей болезни в дурном настроении Председатель в конце июня – начале июля высказал ряд критических замечаний, в том числе в беседе с Ван Хунвэнем и Чжан Чуньцяо, в адрес Чжоу за его якобы «недостаточную твердость» в отношениях с американцами. «Большие дела [Чжоу со мной] не обсуждает, а малые ежедневно притаскивает. Если ситуация не изменится, неизбежно возникнет ревизионизм», – проворчал он10. И даже потребовал от Чжан Чуньцяо, который в то время по его поручению готовил проект политического отчета ЦК X съезду, включить в текст отчета критику Чжоу [11]. Во время беседы с Ваном и Чжаном Мао вспомнил и о Линь Бяо, который к тому времени, как выяснилось, не только «плел нити заговора», но и в свободное время увлекался конфуцианством. Дело в том, что после раскрытия «заговора» бывшего министра обороны в его доме нашли целую картотеку с изречениями Конфуция. Мао сравнил Линя с гоминьдановцами, которые, как и его бывший маршал, чтили этого древнего философа [12]. Ван и Чжан ушли от Мао совершенно довольные. И вскоре после этого вместе с Цзян Цин начали новую пропагандистскую кампанию: против Конфуция, которую подверстали к старой, направленной против Линь Бяо, обрушив критику на ничего не подозревавшего премьера.

В августе, однако, Цзян Цин и ее соратников ждало сильное разочарование. Настроение Мао изменилось, и он именно премьеру поручил выступить с отчетным докладом на X съезде. Так что группа Чжоу сохранила большое влияние. В то же время Ван Хунвэнь сделал доклад о дополнениях и изменениях в уставе партии, после чего был избран одним из заместителей Председателя: наряду с Чжоу, Кан Шэном, Е Цзяньином и начальником Главного политуправления Народно-освободительной армии Китая генералом Ли Дэшэном. В главном выборном органе – Политбюро – силы обеих фракций распределились примерно поровну. Среди же членов Постоянного комитета (в нем на этот раз насчитывалось девять человек) большинство было на стороне Чжоу [13]. Правда, это ничего не значило: главные решения по-прежнему принимал один человек.

Дэн участвовал в заседаниях съезда, и его даже по велению Мао избрали членом Центрального комитета [14]. Но в Политбюро официально пока не ввели (в отличие, например, от Ван Хунвэня и Хуа Гофэна). Один из главных членов чжоуской фракции, маршал Е Цзяньин, попросил тогда Мао назначить Дэна по совместительству и на какой-нибудь ключевой пост в армии, но «великий кормчий» не согласился. «Надо подумать», – сказал он [15]. Он все еще присматривался к Дэну, испытывая его на прочность. Решающий тест он устроил ему в конце ноября – начале декабря 1973 года, когда вновь и с еще большей силой обрушился на Чжоу.

Дело было так. Вечером 10 ноября в Пекин на три с половиной дня с официальным визитом прибыл Генри Киссинджер, только что назначенный государственным секретарем США. Принимали его Чжоу и Е Цзяньин. Мао тоже встретился с ним один раз (12 ноября), но в основном следил за переговорами по стенограммам. И вот, когда уже переговоры закончились, он вдруг заподозрил премьера в том, что тот что-то скрыл от него, какие-то детали бесед с представителем США. Это обвинение было надуманным, так как в то время, когда Чжоу пришел к Мао с докладом (по другим данным, попытался до него дозвониться), плохо себя чувствовавший Председатель уже спал, и его любовница и секретарь Чжан Юйфэн не захотела его будить. Проснувшись, Мао был очень недоволен и тут же заподозрил премьера в «кознях». Тем более что, просматривая чуть позже стенограммы, он вновь обратил внимание на то, что Чжоу не был достаточно тверд в общении с империалистами.

Дело в том, что Киссинджер всячески пытался склонить Пекин к военному союзу против Москвы, а Чжоу действительно не вполне решительно отстаивал независимый курс КНР [16]. В данном случае премьер проявлял излишнюю дипломатичность и вместо того, чтобы осадить чересчур напористого госсекретаря, давал тому понять, что его предложение может быть принято, но при условии, что «никто не почувствует, что мы союзники» [17]. Через своих ближайших сотрудниц, внучатую двоюродную племянницу Ван Хайжун и заведующую отделом МИДа Нэнси Тан (Тан Вэньшэн), служивших посредницами между ним и членами руководства, Мао тут же передал членам Политбюро, что, с его точки зрения, Чжоу пошел на военное сотрудничество с США, согласившись на то, что американцы прикроют КНР «ядерным зонтиком». Ничего такого, конечно, Чжоу не делал (он вообще не мог сам принимать решения), но Мао страшно раздражился. «Есть люди, – брюзжал он, – которые хотят дать нам взаймы зонтик, но мы этого не хотим» [18].

Что делать? Он и раньше-то был подозрительным, а тут в связи с болезнью совсем перестал кому бы то ни было доверять. По его требованию поведение Чжоу, а заодно и Е Цзяньина несколько раз рассматривалось в Политбюро, где, конечно, Цзян Цин и ее клевреты не постеснялись обвинить опечаленного премьера в «предательстве» и «правом оппортунизме». Цзян Цин даже заявила, что в партии отныне имеет место очередная «борьба двух линий». Это было равносильно смертному приговору.

Все присутствовавшие должны были принять участие в осуждении, отмолчаться никто не мог. Один за другим люди вставали и поносили Чжоу и Е, несмотря на то что многие были членами их фракции. Дошла очередь и до Дэна. И он не моргнув глазом присоединился к общему хору. А что еще оставалось делать? Таковы были правила партийной «этики». Он начал издалека, как будто бы даже защищая Чжоу. «О международных и межгосударственных отношениях нельзя судить по одним переговорам и одной какой-нибудь фразе, надо исходить из общей обстановки», – сказал он. Но тут же, не переводя дыхания, добавил: «Что касается нынешней ситуации, то надо говорить о большом сражении. Но к нему еще не готова ни одна сторона, в особенности же не готовы США и СССР. Однако, если по-настоящему вести битву, нельзя бояться. Мы в прошлом одолели японских агрессоров, имея только „чумизу и винтовки“, и сегодня сможем [всех] победить с помощью тех же „чумизы и винтовок“». После этого, повернувшись к Чжоу, заключил: «Вы находитесь в одном шаге от Председателя. Для всех остальных Председатель вне досягаемости, хотя мы и видим его. Но вы его не только видите, но и можете с ним беседовать. Надеюсь, вы и дальше будете помнить об этом» [19].

Все это означало, что Дэн тоже осуждает Чжоу за «отказ» от независимой и самостоятельной внешней политики Китая, то есть за то, что тот, «боясь» империалистов, «склонился» на одну сторону – к союзу с США против СССР и даже не доложил вовремя «великому кормчему» о результатах переговоров.

Узнав о том, что Дэн не отмолчался, проявив партийную принципиальность, Мао пришел в восторг. «Я знал, что он выступит, – в волнении сказал он. – Его не надо подталкивать, он сам выступает» [20].

В итоге этот важнейший тест Дэн прошел. Но на Чжоу вся эта вакханалия произвела тяжелое впечатление. «Он был раздавлен душевно и физически, – пишет один из его биографов. – Он потерял аппетит и сон» [21]. Два года спустя, после того, как страсти давно улеглись, а Чжоу оставалось жить совсем немного, к нему в госпиталь пришел заместитель министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа – извиняться за то, что тогда, в ноябре 1973 года, принял участие в его травле. Умудренный опытом Чжоу, находившийся в полшаге от смерти, спокойно ответил: «Ты не мог контролировать ситуацию. Все выступали. Ты работал со мной не один десяток лет, особенно по американскому направлению. Как бы ты мог сорваться с крючка, если бы не выступил? И вообще идеальных людей не бывает. Почему я должен быть выше критики?» [22]

Чжоу прекрасно всё понимал. Ему самому «приходилось говорить и делать много такого, что было против его воли» [23]. В марте 1968-го, например, он не только не смог спасти от заключения в тюрьму свою приемную дочь Сунь Вэйши, известного театрального режиссера, которую ненавидела Цзян Цин, но и сам, опасаясь прослыть нелояльным, подписал ордер на ее арест! Бедная Сунь скончалась от пыток в тюремной камере через семь месяцев. Тогда же, в 1968-м, он подписал ордер и на арест собственного младшего брата Чжоу Эньшоу, посаженного в тюрьму только за то, что он был другом старшего брата жены Лю Шаоци [24].

То, что Чжоу сказал Цяо Гуаньхуа, он мог бы адресовать и Дэну, если бы тот тоже пришел просить прощения. Но Дэн с извинениями не явился. Он знал не хуже Чжоу, что в Компартии Китая мог быть только один глава, воле которого подчинялись все. Безоговорочная преданность Председателю подменяла прочие чувства: верность, дружбу, любовь, порядочность. К чему же просить прощения?

Тем более что в начале декабря Мао, довольный результатами новой проработки Чжоу, уже атаковал Цзян Цин: за чересчур резкое осуждение премьера. Он, в частности, объявил ошибочным ее утверждение, будто в партии имела место очередная «борьба двух линий». «Так говорить нельзя», – заметил он, добавив, что Цзян Цин, похоже, «не терпится» захватить власть. Тогда же он отверг просьбу жены включить ее и Яо Вэньюаня в состав Постоянного комитета Политбюро [25].

После этого в положении Дэна произошли резкие изменения. Уже через три дня после завершения «истории с Чжоу», 12 декабря, Мао лично созвал новое совещание Политбюро, на котором предложил ввести Дэна в состав этого высшего партийного органа официально. Кроме того, сказал, что от своего имени и от имени Е Цзяньина просит собравшихся утвердить Дэна членом Военного совета ЦК. При этом, обращаясь к Дэну, пошутил: «Если говорить о тебе, то ты как человек мне нравишься. Между нами есть и противоречия, но в девяти случаях из десяти их нет, есть только в одном случае. [Иными словами], девять пальцев здоровые, один больной».

Чуть позже Мао представил Дэна членам Политбюро уже в качестве их неформального начальника «Генерального штаба» (имелось в виду, что поскольку в Политбюро нет больше должности заведующего Секретариатом, Дэн опять будет исполнять эти обязанности). «Некоторые его побаиваются, – добавил Мао, – но он действует довольно решительно. Если оценить всю его жизнь, то ошибки и заслуги распределятся в соотношении 30 к 70. Он ваш старый начальник, я попросил его вернуться». Взглянув на Дэна, он вновь пошутил: «Эй, ты! Люди тебя побаиваются. [Но] я скажу тебе пару слов: „Будь тверд внутри и мягок снаружи, скрывай иголку в вате. Внешне будь поприветливее, а внутри – крепким, как сталь. Прошлые же ошибки постепенно изживай. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А когда работаешь, всегда ошибаешься. Но если совсем не работать, это и есть ошибка“» [26].

Разумеется, оба его предложения (о включении Дэна в Политбюро и в Военный совет ЦК) были приняты единогласно. И в конце декабря Мао представил Дэна уже членам Военного совета: «У нас в партии были люди, которые, не делая ничего, умудрялись совершать ошибки, а Дэн Сяопин занимался делами и совершал ошибки; однако он очень хорошо провел самокритичный анализ в период, когда имел возможность подумать о совершенных им поступках, и это доказывает, что у него было достаточно смелости как для того, чтобы делать ошибки, так и для того, чтобы признать и исправить их». И далее: «Если говорить о нем, то он мне нравится. Он еще хорош, когда дело идет о сражении!» В заключение Мао повторил полюбившуюся ему шутку: «По-моему, внешне он мягок, как хлопок, а по своей натуре острый, как игла» [27].

Доверие Мао, конечно, окрыляло, особенно в связи с тем, что Председатель только что ослабил позиции не только Цзян Цин, но и самого Чжоу. Все это давало возможность надеяться на новый и быстрый карьерный рост. Ведь Дэн, как мы могли убедиться, был всегда человеком Председателя и, судя по отзывам осведомленных людей, не принадлежал не только к фракции леваков, но и, «строго говоря… к группировке Чжоу». На самом деле Чжоу Эньлай больше нуждался в нем, чем он в Чжоу [28]. Наиболее тесные связи Дэн по-прежнему имел с командным составом Народно-освободительной армии Китая, с Е Цзяньином, другими генералами и офицерами, с которыми прошел по дорогам антияпонской и гражданской войн [29]. А с Чжоу и его технократами из Госсовета он в основном поддерживал деловые отношения, примыкая к ним главным образом потому, что ни ему, ни им было не по пути с Цзян Цин и ее леваками. «Великого кормчего» оба, и Дэн и Чжоу, боготворили, но анархию «культурной революции» единодушно хотели прекратить – для того, чтобы вывести КНР в число передовых стран. Борьба фракций в Компартии Китая продолжала разгораться.

Между тем Дэн по поручению Мао стал готовиться к выполнению важной дипломатической миссии. 20 марта 1974 года Председатель решил послать его в Нью-Йорк для участия в сессии Генеральной Ассамблеи ООН, созывавшейся в апреле [30].

Это была огромная честь. Со времени принятия КНР в Организацию Объединенных Наций в 1971 году ни один высокопоставленный китайский руководитель не обращался еще к мировому сообществу с ее высокой трибуны. Участие в Генеральной Ассамблее должно было и в стране, и за рубежом укрепить авторитет Дэн Сяопина как вероятного преемника Чжоу на посту премьера. Оно давало понять, что «его [Дэна] время пришло» [31]. Соответствующим образом укреплялись и позиции фракции больного премьера, сильно пошатнувшиеся после ноябрьско-декабрьских проработок Чжоу и Е.

Разумеется, леваки не хотели этого допустить. Особенно старалась Цзян Цин, настаивавшая на том, что Дэн «завален работой внутри страны», а потому не может ехать. Но Мао был непреклонен. Он ни от кого не терпел возражений, даже от собственной жены, которая, казалось, настолько ушла во внутрипартийную борьбу, что перестала понимать настроения великого мужа. «Цзян Цин! – возмутился в конце концов Мао. – Выезд товарища Дэн Сяопина – это мое предложение, будет хорошо, если ты не будешь выступать против. Будь осторожной и сдержанной, не противься моему предложению» [32].

В итоге Цзян пришлось отступить, и Дэн 6 апреля 1974 года отправился в Нью-Йорк. Провожали его пышно, в соответствии со значением мероприятия. На аэродроме собралось всё партийное руководство за исключением Мао. Согнали и более четырех тысяч представителей трудящихся масс. В общем, проводы были по высшему разряду. Члены ареопага знали – Дэн летит в Америку, чтобы выполнить особую миссию: с трибуны Генеральной Ассамблеи ему предстояло донести до всего мира новую внешнеполитическую доктрину «великого кормчего» о глобальном разделении человечества на три мира. К первому из них Мао относил сверхдержавы США и СССР, ко второму – Японию, страны Европы, Австралию и Канаду, а к третьему – все остальные государства. По мысли Мао, третий мир, составной частью которого являлся Китай, должен сплачиваться в борьбе против стран-гегемонов, то есть США и СССР. Эта доктрина, впервые очерченная Мао в беседе с президентом Замбии Каундой в конце февраля 1974 года [33], как нельзя точнее отражала его мысль о необходимости для КНР твердо следовать принципам независимости во внешней политики, не склоняясь ни к одной сверхдержаве.

Десятого апреля Дэн с блеском выступил на сессии Генеральной Ассамблеи. Очевидец вспоминает: «Мы с друзьями сидели на балконе, предназначенном для гостей. Зал внизу был полон… Когда Дэн, показавшийся нам с балкона особенно маленьким, появился… его встретили бурной овацией. Все встали, чтобы его приветствовать. Я старался слушать выступление без перевода… хотя его сычуаньский акцент был очень силен… Я помню, что речь его встретили исключительно хорошо. Дэна поздравляли, и было похоже, что он [в тот день] являлся главной фигурой. Конечно, КНР все еще оставалась относительно новым членом ООН, и это тоже подогревало интерес к речи Дэна» [34].

Разумеется, Дэн не сам писал речь. Над ней работала специальная группа, но он вместе с Чжоу вносил поправки. Текст долго обсуждался партийным руководством и переписывался. Мао утвердил только шестой вариант [35]. В нем давалась крайне негативная оценка международной деятельности как США, так и СССР и утверждалось, что обе страны «первого мира» являются «крупнейшими международными эксплуататорами и угнетателями» и даже «источником новой мировой войны». При этом, однако, подчеркивалось: «Та супердержава, которая гордо носит ярлык социализма, особенно агрессивна» [36].

Министр иностранных дел СССР Андрей Андреевич Громыко, присутствовавший на Ассамблее, не смог скрыть раздражения и, не желая сам общаться с «предателем дела рабочего класса», коим он, несомненно, считал Дэна, даже попросил своего американского коллегу Генри Киссинджера ответить тому «за них обоих» [37].

Встретившись через четыре дня с Киссинджером в отеле «Вальдорф Астория» за обедом, данным госсекретарем в его честь, Дэн попытался смягчить впечатление. Он шутил, старался держаться непринужденно и даже заявил, что китайско-американские отношения «находятся на хорошем уровне». Киссинджер и Дэн проговорили весь вечер, примерно с восьми до одиннадцати. Дэн много курил, пил с Киссинджером маотай (дорогую и очень крепкую китайскую водку), поругивал советских коммунистов, с которыми «никогда не мог договориться», и даже сказал в порыве наигранного «откровения»: «Мы работаем вместе с вами над тем, чтобы держать [русского] медведя на севере» (то есть сдерживаем советский гегемонизм). Но Киссинджер не мог преодолеть неприятного осадка, оставшегося у него после выступления Дэна в ООН. Собеседник показался ему «довольно напористым» и даже «язвительным», но «недостаточно разбирающимся в исторических проблемах» и дипломатии. Кроме того, он обратил внимание на то, что Дэн, только недавно вернувшийся из ссылки, «не чувствовал себя вполне уверенно»: он все время искал поддержки у сопровождавших его лиц, то и дело посматривая на них [38]. (Киссинджер радикально изменит отношение к Дэну после того, как лучше узнает его, и в конце концов, станет испытывать «огромное уважение к этому отважному маленькому человеку с меланхолическими глазами, который оказался верен своему делу, несмотря на невероятные превратности судьбы» [39].)

За девять дней, проведенных в Нью-Йорке, Дэн, конечно, не имел возможности познакомиться с этим великим городом по-настоящему. Заседания следовали за заседаниями, приемы – за приемами. И только из окна лимузина он видел переливающийся огнями Бродвей, фешенебельную 5-ю авеню и чопорную Уолл-стрит. Правда, в воскресенье, 14 апреля, он смог немного пройтись по центру. Произвел ли Город желтого дьявола на него впечатление, мы не знаем: со своими попутчиками он, понятно, это не обсуждал. Известно только, что ему очень понравились детские игрушки в дешевом магазине «Вулворс», в том числе кукла, которая могла плакать, сосать соску и даже писать. Отец переводчицы Мао, Нэнси Тан, сопровождавший Дэна, купил эту куклу для его внучки [40].

А Мао Цзэдун, хотя и признавался в любви Дэн Сяопину, по-прежнему лавировал между фракциями. Он тоже был смертельно болен: летом 1974 года у него начали проявляться симптомы очень редкой болезни Лу Герига [82], известной также как боковой амиотрофический склероз. Вызывается эта болезнь отмиранием нервных клеток спинного мозга. У Мао она начала проявляться в прогрессировавшем параличе правой руки и правой ноги, который через некоторое время перекинулся на горло, гортань, язык и межреберные мускулы. Врачам стало ясно: Председатель не проживет больше двух лет [43]. Но Мао упорно хватался за жизнь, по-прежнему зорко следя за обстановкой в стране и партии.

Он совсем не собирался отстранять от власти Цзян Цин и других застрельщиков «всеобщего хаоса в Поднебесной», хотя временами критиковал их не меньше, чем Чжоу. Иногда мог даже с раздражением проворчать Цзян Цин, Ван Хунвэню, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаню в присутствии их врагов: «Вам не надо сбиваться в группу четырех». Мог и заявить: «Цзян Цин – алчная натура!» Но при этом внушал своим соратникам: «К ней [Цзян Цин] тоже надо применять принцип раздвоения единого: одна ее часть хорошая, другая же – не слишком» [44]. В то же время он настойчиво продвигал молодого Ван Хунвэня. Именно ему после госпитализации Чжоу Эньлая он передал полное руководство повседневной работой Политбюро и ЦК.

Чувствуя, что критика Мао не смертельно опасна для них, леваки в начале сентября 1974 года повели новое наступление на ветеранов. Но это вызвало бурный конфликт на заседании Политбюро. Основными действующими лицами на этот раз были Цзян Цин и Дэн Сяопин. Связан был конфликт с вопросом, следует ли покупать современные суда за границей или лучше их строить самим. В конце сентября из плавания в Румынию вернулся отечественный корабль «Фэнцин», который, похоже, доказал, что и китайцы могут успешно строить океанские лайнеры. Но некоторые сотрудники министерства путей сообщения, находившегося в непосредственном подчинении Чжоу, тем не менее посчитали, что судостроительная промышленность Китая пока развита недостаточно, так что как бы ни был хорош «Фэнцин», надо срочно закупать или арендовать целую партию подобных судов за границей. Иначе кроме «Фэнцина» у КНР долго не будет кораблей такого класса. Услышавшая об этом Цзян Цин обиделась за державу и тут же обвинила министерство и весь Госсовет в «торговле Родиной» и «низкопоклонстве перед иностранщиной». На очередном заседании Политбюро она напрямую атаковала Дэна (Чжоу отсутствовал), устроив ему настоящий допрос: «Какова твоя позиция по вопросу о судне „Фэнцин“? Как ты относишься к критике „низкопоклонства перед иностранщиной“?» Дэн взорвался: игравшая в плохого следователя Цзян Цин дико раздражила его. «При обсуждении вопросов в Политбюро надо исходить из принципов равноправия, – парировал он. – Нельзя таким образом относиться к людям! Разве может Политбюро работать в духе сотрудничества, если так будет продолжаться?» Пылая гневом, он вышел, хлопнув дверью [45].

Цзян Цин тут же обвинила Дэна в неприятии «культурной революции» и на следующий день отправила Ван Хунвэня с донесением к «великому кормчему», который отдыхал у себя на родине, в Чанше. Ван стал нашептывать Мао, что Чжоу Эньлай, маршал Е Цзяньин и Дэн Сяопин готовы пойти по пути Линь Бяо. «На заседании Политбюро… между Цзян Цин и товарищем Дэн Сяопином разгорелась ссора, причем очень-очень серьезная», – сообщил Ван [46]. Но Мао, чувствовавший себя очень плохо из-за развивавшегося паралича, страшно разозлился и прохрипел испугавшемуся Вану: «Если у тебя есть мнение, его надо высказывать прямо в лицо, а так делать нехорошо. Надо налаживать сплочение с товарищем Сяопином». А потом добавил: «Возвращайся и больше общайся с премьером и товарищем Цзяньином. Не надо действовать заодно с Цзян Цин. Будь с ней осторожен» [47].

Ван передал слова Председателя Цзян Цин и другим членам своей фракции. Но оскорбленная женщина продолжала бушевать. Она вызвала к себе приближенных «великого кормчего» Ван Хайжун и Тан Вэньшэн и, кипя от негодования, стала внушать им мысль о коварстве Дэна. В этой ситуации Дэн сделал правильный ход: как-то вечером явился прямо к Цзян Цин домой поговорить «по душам». Правда, как он позже рассказывал Мао Цзэдуну, из разговора ничего не вышло: «Я пришел к ней, мы поговорили, но „сталь“ натолкнулась на „сталь“». Мао расхохотался: «Вот это хорошо» [48].

«Великий кормчий» тогда больше поддерживал Дэна и фракцию Чжоу. В последнее время его все сильнее волновало положение дел в экономике, которой развязанная им «культурная революция» нанесла тяжелый урон. Он прекрасно знал, что промышленное производство падает, добыча угля и выплавка стали в 1974 году по сравнению с предыдущим годом сократились соответственно на 9,4 и 3,7 процента, что все основные потребительские товары, включая продукты питания и одежду, распределяются по карточкам, в стране существует безработица. Особенно тяжелое положение сложилось в деревне: там 250 миллионов крестьян голодали. Колоссальные трудности испытывал транспорт: около 50 процентов поездов шли вне графика, то и дело возникали крупные аварии, огромные партии сырья и товаров не доходили до потребителя. Рабочие, инженеры и техники то и дело участвовали в политических кампаниях, руководство заводов и фабрик раздиралось групповщиной, а леваки третировали знающих экономистов как «классово чуждых», будучи уверенными, что лучше быть «красным», чем специалистом. Более 30 процентов предприятий являлись убыточными; дефицит бюджета был хроническим [49].

В этих условиях, чтобы заменить больного премьера, Мао нужен был человек, не менее прагматичный, чем Чжоу. И таковым, разумеется, являлся Дэн, доказавший к тому же свою преданность. 4 октября Мао передал Ван Хунвэню свое желание видеть Дэна первым заместителем премьера, то есть по сути исполняющим обязанности последнего. А через несколько дней приказал неразлучным Ван Хайжун и Тан Вэньшэн объявить членам Политбюро, что решил назначить Дэна еще и заместителем Председателя Военного совета ЦК и начальником Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая. (Все три назначения он на самом деле сделал по просьбе маршала Е Цзяньина [50].) «Французская группировка хороша», – заметил он, вдруг вспомнив, что Дэн вступил в Компартию Китая во Франции [51].

Цзян Цин была вне себя, но сделать ничего не могла. Мао вновь уравновесил силы соперничавших фракций, продолжив балансировать между ними.

Одиннадцатого октября 1974 года ЦК распространил новое откровение Председателя: «Великая пролетарская культурная революция идет уже восемь лет. Сейчас нужно успокоиться. Вся партия и вся армия должны сплотиться»52. (Эту необычную мысль Мао впервые высказал еще в августе 1974 года, но обнародована она была только теперь.) Навестившим же его в Чанше в начале ноября Ли Сяньняню и Ван Хунвэню «великий кормчий» заявил: «Надо развивать народное хозяйство» [53]. А Дэну, прибывшему к нему с визитом через несколько дней, сказал: «Тут нет никакого выхода, придется тебе тащить этот воз!» [54] После этого в конце декабря он спокойно объяснил Ван Хунвэню: «Дэн Сяопин силен и идейно, и политически; таких талантов мало. Он сильнее тебя» [55]. И тут же предложил сделать Дэна еще и заместителем Председателя ЦК и членом Постоянного комитета Политбюро. Правда, вспомнив, очевидно, о прежней склонности Дэна к «каппутизму», заметил, что, развивая экономику, нельзя все же забывать о серьезной опасности ревизионизма. Он потребовал, чтобы все изучали теорию диктатуры пролетариата, так как «ныне в нашей стране существует товарная система; существует еще неравенство в системе заработной платы… и т. п. Это можно ограничить только при диктатуре пролетариата» [56].

Всё, что Мао хотел, было, разумеется, исполнено. В январе 1975 года на 2-м пленуме Центрального комитета десятого созыва Дэн был единодушно избран заместителем Председателя ЦК и членом Постоянного комитета Политбюро. А на состоявшейся в том же месяце сессии Всекитайского собрания народных представителей – официально утвержден первым заместителем премьера. Тогда же он возглавил Генштаб. В то же время в стране развернулось массовое движение за изучение теории диктатуры пролетариата. По требованию Мао его возглавили леваки Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань. В центре же внимания Дэна с этого времени, помимо внешнеполитических дел, стали находиться вопросы экономического развития. В 1975 году он начал активно работать над упорядочением армии и народного хозяйства, стремясь воплотить в жизнь долговременную программу четырех модернизаций: сельского хозяйства, промышленности, обороны, а также науки и техники, впервые выдвинутую Чжоу Эньлаем еще в декабре 1964 года.

в начале ноября 1975 года … Дэн совершил большую оплошность. Он переслал Мао письмо некоего Лю Бина, заместителя секретаря парткома Университета Цинхуа. Тот жаловался в письме на бесчинства других партийных руководителей этого вуза, известных леваков. Мао воспринял письмо Лю Бина как поклеп на честных людей, решив к тому же, что своим острием это послание направлено против него самого, так как «вопрос, имеющий отношение к Цинхуа, неизолированный, он отражает борьбу двух линий на современном этапе» [72]. Так Дэн в очередной раз оказался в опале.

По требованию Мао члены Политбюро начали критиковать «зарвавшегося» противника Цзян Цин, а вскоре отстранили его от большинства обязанностей, позволив ему только открывать и закрывать заседания Политбюро и заниматься внешнеполитическими делами. В стране же в целом стало набирать силу новое движение, направленное против Дэна.

Фракция Цзян Цин, казалось, победила. Китай вступал в новый, 1976 год под флагом борьбы с так называемым «правоуклонистским поветрием пересмотра правильных оргвыводов». Но Дэн не терял надежды, будто знал, что за этим новым, третьим в его жизни, падением в самое ближайшее время последует еще больший взлет. Ведь наступавший 1976-й был годом Дракона – то есть его годом!

p. 204:
НОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ

Мао, как всегда, хотел одного: чтобы Дэн раскаялся. Причем полностью и бесповоротно. Но тот неожиданно проявил характер. Не то чтобы встал в позу, но как-то странно стал реагировать. В беседах с членами Политбюро, критиковавшими его по требованию «великого кормчего», пытался защищаться, настаивая на том, что политика упорядочения была правильной, ссылался на самого Председателя – мол, тот поддерживал его курс – и даже отказался от предложения возглавить работу ЦК по выработке решения, оценивавшего «культурную революцию» как в целом успешную. Мао хотел, чтобы оценка успехов и неудач «культурной революции» составляла 70 процентов к 30 процентам [73], но Дэн ответил, что он «человек, живущий у Персикового источника, который не ведает ни о династии Хань, ни о династиях Вэй и Цзинь» [74]. Этот образ он позаимствовал у великого китайского поэта Тао Юаньмина (356–427), автора знаменитой утопии «Персиковый источник», повествующей о некоем племени, бежавшем на край земли во времена императора Цинь Шихуанди (кстати, одного из любимых исторических персонажей «великого кормчего»), а потому не знакомого с историей последующих династий [75]. Мао отлично понял его, тем более что сам в шутку называл репрессированных во времена «культурной революции» ветеранов «людьми, живущими у Персикового источника»: «Проведя шесть-семь лет не у дел, они многого не знают» [76]. Но Дэн-то, похоже, совсем не шутил. Он ведь прямо заявил, что, будучи изгнанником, сказать о «культурной революции» что-то хорошее не может. Как же тут было не разгневаться?

Конечно, бывший «каппутист № 2» лез на рожон. С Мао тягаться ему нельзя было по-прежнему. Но, может быть, он просто устал от несправедливых гонений? Или понял, что Председателю не много осталось жить, и уже ничего не боялся? По-видимому, за два года, что он провел в Пекине, Дэн сумел серьезно укрепить свои позиции в партии, госаппарате и, что самое важное, – в армии. Он и раньше, как помним, пользовался уважением ветеранов компартии и Народно-освободительной армии Китая, а теперь благодаря успешному упорядочению экономики завоевал симпатии большинства ганьбу. На его стороне по-прежнему были министр обороны Е Цзяньин, а также подавляющее большинство генералов, уставших от бесчинств леваков. Впрочем, против Мао никто бы из них никогда не пошел: авторитет «великого кормчего» в партии, армии и народе был гораздо сильнее, чем дэновский, – настолько, что и Е Цзяньин, и все генералы, не задумываясь, пожертвовали бы Дэном, если бы вождь и учитель этого захотел. Так что открыто идти на конфликт с Председателем Дэну никак не следовало. И он скоро понял, что надо себя сдерживать.

Двадцатого декабря на заседании Политбюро Дэн выступил наконец с самокритикой, а 2 и 3 января 1976 года на новых заседаниях развил ее. Кроме того, представил партруководству письменный самоанализ, признав многочисленные «ошибки». Направил он соответствующее письмо и Мао Цзэдуну [77]. Но тот не пожелал простить упрямца. Начатая в ноябре 1975 года и направленная по существу против Дэна всекитайская кампания борьбы с «правоуклонистским поветрием пересмотра правильных оргвыводов» продолжала набирать обороты. Теперь Дэн много времени проводил в семье. …

К размышлениям о своей судьбе примешивались горькие мысли о Чжоу Эньлае, который к началу января 1976 года перенес уже целый ряд безуспешных операций. Чжоу знал, что умирает, и, лежа на больничной койке, тихим голосом пел «Интернационал». Его жена, Дэн Инчао, находившаяся подле него, подтягивала, глотая слезы. Дэн помнил, как 20 сентября 1975 года, накануне очередной операции, когда он посетил премьера, тот сжал его руку и произнес: «В этом году ты хорошо работал, гораздо лучше меня!» А потом, вдруг напрягшись, прокричал: «Я верен партии и народу! Я не капитулянт!» [80] Все присутствующие замерли, а Дэн хорошо понял старого товарища: как раз в то время шла массовая кампания против апологии «капитулянтства», якобы содержащейся в романе «Речные заводи», и леваки, как мы знаем, направляли ее против Чжоу, Дэна и других сторонников упорядочения. В конце декабря Чжоу позвонил маршалу Е Цзяньину и слабеющим голосом попросил ни в коем случае не допустить, чтобы власть оказалась в руках Цзян Цин, Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаня, то есть «группы четырех», как их когда-то назвал сам Мао [81]. 5 января премьеру сделали еще одну операцию, но через два дня Чжоу впал в кому. На следующее утро, 8 января, в 9 часов 57 минут он скончался.

В тот же день Дэн созвал заседание Политбюро. Был согласован состав комиссии по организации похорон, во главе которой формально поставили самого Мао. Рано утром 9 января о кончине Чжоу Эньлая известили массы [82].

Премьера многие оплакивали. Он остался в памяти большинства китайцев «рыцарем без страха и упрека», пытавшимся обуздать вакханалию «культурной революции». Такой образ Чжоу укоренился в сознании масс. В день похорон 11 января проводить дорогого Чжоу в последний путь вышли более миллиона пекинцев.

Двенадцатого января на заседании Политбюро было решено, что с траурной речью на митинге в память премьера выступит Дэн. Это было естественно: ведь именно он, пусть и формально, руководил повседневными делами ЦК. Чжан Чуньцяо, правда, предложил Е Цзяньина, но неизменно поддерживавший Дэна маршал Е решительно воспротивился [83]. В итоге 15 января Дэн в Доме Всекитайского собрания народных представителей зачитал официальный текст траурной речи, принятый Политбюро, что в глазах китайцев сразу сделало его преемником любимого Чжоу. Авторитет Дэна среди простого народа резко вырос.

Поздно вечером 15 января, в соответствии с завещанием покойного, его прах был развеян с самолета над реками, горами и равнинами Китая.

А через пять дней Дэн снова давал самокритичные объяснения на заседании Политбюро. Чувствовалось, что терпению его наступил предел. Закончив короткое выступление, он попросил членов партийного руководства освободить его от «важной ответственной работы» и, не став слушать критику со стороны леваков, поднялся, объявил, что ему нужно по малой нужде, и вышел [84]. Цзян Цин, Чжан Чуньцяо и другие радикалы просто задохнулись от злости.

На следующий день, 21 января, Юаньсинь доложил Мао о непотребном поведении Дэна. Председатель только ухмыльнулся: «Вопрос о Дэн Сяопине все-таки остается вопросом внутри народа (то есть Дэн не является врагом. – А. П. ), он [Дэн] ведет себя хорошо и способен не вставать в оппозицию, как это делали Лю Шаоци и Линь Бяо». И, помолчав, добавил: «Между Дэн Сяопином и Лю Шаоци с Линь Бяо есть все же разница: Дэн Сяопин готов заниматься самокритикой, а Лю Шаоци и Линь Бяо ни в какую не шли на это… Вопрос о работе Сяопина еще раз обсудим позже. Думаю, можно сократить его нагрузку, но не лишать работы, то есть не надо разделываться с ним одним ударомПрошу Хуа Гофэна возглавить [Госсовет]. Он считает себя недостаточно компетентным в политических вопросах. Пусть Сяопин занимается внешней политикой» [85]. Через неделю Мао поручил Хуа вместо Дэна руководить и повседневными делами ЦК, а 2 февраля Политбюро единогласно утвердило это назначение.

В результате Дэн оказался лишен какой бы то ни было власти и продолжал лишь принимать иностранных гостей. Зато стремительно взошла звезда тихого с виду Хуа Гофэна. С января 1975 года этот министр общественной безопасности был всего лишь одним из двенадцати заместителей Чжоу Эньлая (шестым по списку). И вдруг, сходя в гроб, Мао благословил его, сделав и исполняющим обязанности премьера, и руководителем ЦК! По-видимому, сам Хуа не ожидал такого. Но замысел Мао можно понять. Хуа Гофэн не принадлежал ни к группе Дэна, ни к левакам. Он всегда стоял в стороне и именно поэтому устраивал «великого кормчего», продолжавшего балансировать между группировками.

По поручению Председателя 25 февраля 1976 года Хуа Гофэн разрешил партийным руководителям провинций, автономных районов, городов центрального подчинения и военных округов начать поименную критику Дэн Сяопина за его «ошибочную ревизионистскую линию». Правда, вывешивать дацзыбао и поносить Дэна по радио и в печати запрещалось. Критиковать «ревизиониста» можно было только на собраниях [88].

Леваки тут же воспользовались ситуацией. Особенно активно повела себя Цзян Цин, буквально через несколько дней созвавшая совещание руководящих работников двенадцати провинций и автономных районов, на котором обозвала Дэна «контрреволюционным двурушником», «фашистом», «представителем компрадоров, помещиков и буржуазии». Она даже обвинила его в «предательстве Родины», назвав «агентом международного капитализма в Китае» [89].

Это, конечно, было слишком. Цзян Цин явно противоречила «великому кормчему», считавшему, как мы помним, вопрос о Дэне «вопросом внутри народа». Мао, узнавший о ее выступлении от Хуа, разозлился. «Цзян Цин вмешивается слишком во многое, – написал он на докладе Хуа Гофэна. – Провела сепаратное совещание [руководителей] двенадцати провинций, выступила с речью» [90].

Но Цзян, как известно, трудно было урезонить даже Мао Цзэдуну. Несмотря на запрет склонять имя Дэна в печати, леваки под ее руководством начали быстро составлять антидэновские сборники: «Выдержки из выступлений Дэн Сяопина», «Сопоставление выступлений Дэн Сяопина с указаниями Маркса, Ленина и Председателя Мао», «Сопоставление выступлений Дэн Сяопина с моральными догмами Конфуция и Мэнцзы» и «Сопоставление выступлений Дэн Сяопина и вождей оппортунизма». Они даже начали снимать документальный фильм под названием «Решительно выступать против Дэн Сяопина». В марте Дэна вместе с семьей заставили переехать из роскошного особняка в более скромное жилище.

Кампания борьбы с «правоуклонистским поветрием пересмотра правильных оргвыводов» соединилась с критикой Дэна в одно пропагандистское движение. На заводах, в учреждениях и «народных коммунах» проводились массовые собрания, на которых вновь поносили старого «каппутиста». Но на этот раз многие участники шоу отделывались какими-то стандартными фразами. Чувствовалось, что в народе новая акция не вызывает поддержки. Ведь Дэн, напомним, воспринимался как законный преемник Чжоу. Никакой Хуа Гофэн не мог его заменить. Как же можно было ругать человека, осененного благодатью только что скончавшегося любимого премьера? Тем более что с именем Дэна простые китайцы связывали упорядочение в экономике и борьбу со всем надоевшей левацкой групповщиной. Критика Дэна, таким образом, была обречена на провал.

А вскоре значительная часть населения вообще перестала в ней участвовать. По Пекину и другим городам поползли слухи, что премьер Чжоу скончался, пав жертвой ненавидевших его леваков. В мартево многих местах появились дацзыбао против «группы четырех». Настоящий взрыв недовольства вызвала статья в шанхайской «Вэньхуэй бао», намекавшая на то, что Чжоу, как и Дэн, – «каппутист» и именно он-то помог последнему подняться наверх после опалы. В Нанкине сразу же появились листовки, призывавшие население к выражению протеста. Почти 40 тысяч местных студентов вышли на демонстрацию. Но их разогнала полиция. Об этом немедленно узнали в Пекине. И тогда на Тяньаньмэнь, к возвышающемуся на ней памятнику народным героям, стали приходить люди, чтобы возложить в память Чжоу Эньлая букеты и венки, а деревья по всему периметру площади украсить вырезанными из белой бумаги цветами (белый – цвет траура в Китае). Приносили и дацзыбао с осуждением женщин-правительниц, таких, например, как Индира Ганди и Цыси. (Имя Цзян Цин не упоминалось, но все понимали, кого на самом деле имели в виду авторы.)

Это движение развивалось стихийно в течение двух недель, и наконец 4 апреля, в традиционный День поминовения усопших в Китае, площадь оказалась запруженной народом. Все были возбуждены, тут и там слышались крики: «Защитим премьера Чжоу ценой собственной жизни!», «Да здравствует великий марксист-ленинец Чжоу Эньлай!», «Долой всех, кто против премьера Чжоу!». Многие пели «Интернационал» [91].

Цзян Цин и ее приближенные были напуганы. Они, разумеется, опасались массового стихийного движения. Вечером 4 апреля на экстренном заседании Политбюро они провели решение убрать все венки и цветы и подавить несанкционированный митинг. Хуа Гофэн поддержал их. Е Цзяньин и Ли Сяньнянь на заседании отсутствовали «по болезни». «Вылезла группа плохих людей», – заявил Хуа, до сих пор исполнявший, помимо прочего, обязанности министра общественной безопасности. А мэр Пекина У Дэ добавил: «Это выглядит как заранее спланированная акция. В 1974–1975 годах Дэн Сяопин подготовил бóльшую часть общественного мнения… Нынешние события готовились Дэн Сяопином в течение долгого времени… [Их] характер ясен. Это контрреволюционный инцидент» [92].

Пятого апреля против демонстрантов была брошена полиция, но встретила сопротивление. Всех возмутило, что полицейские стали убирать и ломать венки. Тысячи людей начали кричать: «Верните наши венки!» Возникли потасовки, какие-то люди подожгли одно из зданий на площади и полицейские машины. Только ценой больших усилий бунт удалось подавить. Десятки демонстрантов были арестованы.

О «контрреволюционном мятеже» Мао Цзэдуну доложил Юаньсинь, разумеется, «объективно». Всю вину за народные выступления он возложил на Дэна, сравнив его со знакомым нам венгерским премьером-бунтарем Имре Надем, а протестующих – с участниками антикоммунистического восстания в Будапеште 1956 года. «Великий вождь» одобрил подавление мятежа, наложив резолюцию на доклад племянника: «Боевой дух высокий; это прекрасно, прекрасно, прекрасно» [93].

Днем 6 апреля к Мао зашла Цзян Цин, сообщившая ему ужасные подробности о сожженных машинах, погромах и т. п. А потом заявила: «Их [мятежников] главный закулисный заправилаДэн Сяопин, я его обвиняю. Предлагаю исключить Дэн Сяопина из партии» [94]. Мао поднял на нее глаза, долго смотрел, но ничего не ответил. А на следующий день, еще раз встретившись с племянником и выслушав его новый доклад, хриплым голосом дал директиву: «На основании этого лишить Дэн Сяопина всех должностей; оставить его в партии; понаблюдать, каким будет эффект». Помолчав, продолжил: «На этот раз [мы имеем], во-первых, столицу, во-вторых, Тяньаньмэнь, в-третьих, поджоги и драки. Эти три вещи хороши. Характер изменился. На основании этого – выгнать!» [95]

В тот же день он назначил Хуа Гофэна первым заместителем Председателя ЦК и теперь уже официальным премьером Госсовета. Через три недели, будучи уже не в силах говорить, он напишет этому своему последнему преемнику: «Иди медленно, не волнуйся. Следуй прежнему курсу. Когда ты делаешь дело, я спокоен». А еще через два месяца добавит: «Главное внимание уделяй внутренним проблемам страны» [96].

Назначение Хуа не могло, конечно, понравиться Цзян Цин и другим левым радикалам, но устранение Дэна настолько их обрадовало, что заставило на время забыть об этой «маленькой» неприятности. С таким увальнем, как Хуа, справиться, казалось, было легко. Цзян и другие радикалы ликовали, а большинство пекинцев скорбели. И в знак молчаливого протеста люди стали выставлять в окнах домов бутылочки. Как мы знаем, при ином написании иероглифа пин имя «Сяопин» может означать «маленькая бутылка». Иероглиф же тай в слове чуаньтай («подоконник») переводится как «вершина». Выставляя бутылочки в окнах домов, противники «группы четырех» хотели тем самым сказать: «Дэн Сяопин все еще на вершине!» В то же время в моду у мужчин вошла короткая стрижка «ежик» (сяо пинтоу), так как при желании это название можно перевести как «Сяопин во главе» (иероглиф тоу означает «голова»).

А в это время Цзян Цин распространяла в партийном руководстве слухи о том, что «народные массы» готовы «нанести удар по Дэн Сяопину и схватить его», так как именно он возглавлял «контрреволюционный мятеж». Она даже уверяла, что Дэн лично приезжал на машине на площадь Тяньаньмэнь, чтобы руководить митингующими [99]. Узнав об этом, заведующий канцелярией ЦК Ван Дунсин, недолюбливавший Цзян Цин, срочно испросил разрешение Председателя перевести Дэна вместе с женой в безопасное место, где легче было бы их охранять. Мао дал «добро». В итоге Дэна и Чжо Линь опять разлучили с детьми, посадив обоих под домашний арест в их прежнем роскошном доме в центре Пекина. Здесь они и жили в течение трех с половиной месяцев в полном одиночестве, если не считать приходившую помогать по хозяйству родственницу, повара и солдат охраны.

Детей же заставили принять участие в публичном поношении отца, после чего выселили из дома.

Между тем в стране вовсю шла поименная критика «ревизиониста» Дэна. Разоблачительные статьи в газетах и журналах публиковались каждый день, радио и телевидение беспрерывно вещали о его «преступлениях». Только в массе народа кампания по-прежнему не находила отклика. Даже среди чиновников и работников правоохранительных органов. Антидэновские публикации и особенно документы по упорядочению, подготовленные в 1975 году Дэном и печатавшиеся теперь Цзян Цин и ее сотоварищами, чтобы показать, насколько «буржуазен» был Дэн, вызывали у большинства людей обратную реакцию: не ненависти к «каппуисту», а симпатии к человеку, который хотел улучшить жизнь народа [101].

В июле в жизни Дэна произошли определенные перемены. Он и Чжо Линь получили разрешение воссоединиться с детьми. Все опять собрались в старом доме. «Отец и мать смогли не только увидеть своих сыновей и дочерей, но – что их еще больше обрадовало – повидаться с любимыми внуками», – пишет Маомао [103].

Здесь, в небольшом одноэтажном особняке, в ночь с 27 на 28 июля они испытали удары страшнейшего землетрясения, сила которого в эпицентре, находившемся в 150 километрах к западу от Пекина, в городе Таншане, достигала 7,8 балла. Миллионный Таншань оказался полностью разрушен. По официальным данным, в нем под завалами погибло более 240 тысяч человек, свыше 160 тысяч были ранены83 . …

После этого долгое время Дэн с семьей ютился около дома под наскоро сколоченным тентом. На улицах и во дворах обитали тогда большинство пекинцев. В чудом уцелевшие, но полуразрушенные дома люди боялись возвращаться.

В создавшихся условиях жителям столицы да и других районов страны стало совсем не до критики Дэна. Все только и говорили, что о землетрясении. Массовой пропагандистской кампании так и не получилось.

А вскоре весь Китай потрясла еще одна новость: 9 сентября в 00 часов 10 минут скончался Мао Цзэдун. Вся страна погрузилась в траур. 18 сентября на митинг памяти Мао на площади Тяньаньмэнь собрались более миллиона человек, траурные собрания прошли во всех городах и «народных коммунах». В три часа дня на три минуты в скорбном молчании под непрерывный гудок заводов и фабрик замерла вся страна. С траурной речью на площади Тяньаньмэнь выступил Хуа Гофэн. Он заявил, что «Председатель Мао Цзэдун будет вечно жить в наших сердцах», и призвал всю партию, армию и народы Китая, «обратив горе в силу», выполнить завет «великого кормчего»: «Проводить марксизм, а не ревизионизм; сплачиваться, а не идти на раскол; быть честным и прямым, а не заниматься интриганством». (Этот завет Мао дал партийным и военным руководителям в августе 1971 года105.) При этом Хуа выдвинул ряд задач во внутренней и внешней политике, подчеркнув, в частности, необходимость продолжать революцию при диктатуре пролетариата и «углублять и развивать критику Дэна и борьбу с правоуклонистским поветрием пересмотра правильных оргвыводов» [106].

Смерть Мао переживал и Дэн. Конечно, «великий кормчий» часто бывал несправедлив к нему, но ведь не дал же он «четверке» уничтожить его! А мог бы отправить вслед за Лю Шаоци! Дэн чувствовал, что потерял великого Учителя и старшего товарища. 18 сентября вместе с семьей он организовал дома свою траурную церемонию. Надев черные повязки и встав полукругом, он и его домочадцы молча кланялись портрету покойного [107]. Позже Дэн скажет о „Мао: «Мы… ни в коем случае не можем недооценивать великих заслуг товарища Мао Цзэдуна. Ни при каких обстоятельствах не можем умалять светлого образа товарища Мао Цзэдуна на протяжении всей истории китайской революции… Тех, кто не повиновался ему, он хотел проучить, но все-таки знал меру» [108].

Учить Дэна продолжали и преемники Мао: Хуа Гофэн и «группа четырех», возобновившие массовую кампанию его критики и все еще державшие его под домашним арестом. Правда, режим содержания Дэна был по-прежнему мягким: ему и Чжо Линь просто не разрешали выходить на улицу. Но все остальные члены семьи пользовались свободой, а потому могли служить связными между отцом и остальным миром. Что они и делали, принося Дэну газеты и передавая слухи.

Именно от одного из членов семьи, Хэ Пина, мужа Маомао, Дэн 7 октября 1976 года узнал потрясающую новость, о которой пока официально не сообщалось: за день до того в Чжуннаньхае Хуа Гофэн арестовал членов «группы четырех», включая вдову Мао Цзэдуна Цзян Цин, а также племянника «великого кормчего» Мао Юаньсиня! Об этом родителям Хэ Пина по секрету рассказал старый боевой товарищ, имевший доступ к секретной информации. А те тут же поделились радостью с сыном.

– Все быстро сюда! Быстро сюда! – закричал Хэ Пин, влетая в дом тестя.

Да, новость действительно была сногсшибательной! Дэн понял, что «тихий» Хуа Гофэн решился арестовать «четверку», несомненно вступив в союз с высшими чинами армии, то есть с людьми, до сих пор примыкавшими к нему, Дэну. Никаких подробностей переворота он, понятно, не знал, но ведь и новичком в политике не был. Восторг переполнял его!

Десятого октября он написал письмо Хуа Гофэну, за три дня до того единогласно избранному на заседании Политбюро Председателем ЦК и Военного совета ЦК, в котором выразил свою радость: «Центральный комитет партии под руководством товарища Гофэна разгромил эту группу негодяев, одержав великую победу. Это победа социализма над капитализмом, которая укрепит диктатуру пролетариата и предотвратит капиталистическую реставрацию, это победа идей Мао Цзэдуна и революционной линии Председателя Мао. Вместе со всем народом я испытываю искренние чувства огромной радости и, не в силах сдержать свои чувства, громко кричу: „Да здравствует! Десять тысяч раз да здравствует!“ Да здравствует ЦК партии под руководством Председателя Хуа! Да здравствует великая победа партии и дела социализма!» [110]

Детали переворота стали известны ему позднее, и он лишний раз убедился в том, что в его стране, как и прежде, именно армия играла главную роль. Иными словами, только «винтовка рождала власть». (Как мы помним, сам Мао еще в 1927 году говорил об этом.)

Короче говоря, вот что произошло. После смерти «великого кормчего» Цзян Цин и ее сторонники стали делать все возможное, чтобы изолировать Хуа. Готовили они удар и по ветеранам. Цзян то и дело требовала исключить Дэна из партии, а Ван Хунвэнь призывал свергнуть вновь появившийся в ЦК «ревизионизм». «Борьба еще не закончилась», – твердил он. В том же духе выступал Чжан Чуньцяо [111]. Не удивительно, что старые кадры внутри и вне армии заволновались. Не чувствовал себя уверенным и Хуа Гофэн. Это и стало основой их объединения.

Ключевую роль в заговоре сыграл министр обороны, маршал Е Цзяньин, которому покончить с «четверкой» завещал премьер Чжоу. После смерти Мао он заручился поддержкой двух других из оставшихся в живых маршалов, Сюй Сянцяня и Не Жунчжэня [84], а также влиятельных ветеранов Ли Сяньняня, Чэнь Юня, Дэн Инчао, Ван Чжэня и бывшего начальника Генштаба Народно-освободительной армии Китая Ян Чэнъу. И уже 12 сентября обсудил вопрос о «четверке» с генералом Ван Дунсином, заведующим канцелярией ЦК, в распоряжении которого находился охранный полк Центрального комитета, воинская часть № 83 [41]. Что ответил Ван, неизвестно, похоже, отмолчался, но упорный маршал не отступил и через пару дней переговорил с самим Хуа Гофэном. Как видно, он действовал смело. Ведь ни Ван, ни Хуа не принадлежали к фракции покойного Чжоу Эньлая, не были они и сторонниками Дэн Сяопина, да и с другими ветеранами не поддерживали неформальных связей. Но Е Цзяньин сыграл ва-банк. «Сейчас они [«четверка»] не пойдут на мировую, – сказал он Хуа, – ведь они с нетерпением намереваются захватить власть. Председатель скончался, и ты должен встать и вступить с ними в борьбу!» [112]

Хуа взял время подумать и только через неделю, поняв, что если они будут и дальше медлить, то им самим «придет конец», попросил Ли Сяньняня встретиться с маршалом Е и спросить, когда и как можно решить вопрос о «группе четырех» [113]. Е Цзяньин вновь навестил Хуа, и они обсудили детали. А в начале октября маршал еще раз встретился с генералом Ваном, без которого никак нельзя было обойтись. Выслушав маршала, заявившего, что «ситуация критическая, и у партии и государства нет другого пути, кроме как устранить „четверку“», Ван, почуявший наконец, куда ветер дует, согласился [114].

Конкретный план по захвату «четверки» обсуждали втроем – Е, Хуа и Ван. План был прост. Под предлогом обсуждения верстки готовившегося тогда к изданию пятого тома «Избранных произведений» Мао Цзэдуна Хуа должен был пригласить Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаня 6 октября к восьми часам вечера в зал торжественных заседаний ЦК и правительства Хуайжэньтан в Чжуннаньхае на «заседание» Постоянного комитета Политбюро, которое на самом деле не созывалось. Здесь охранники из воинской части № 8341 должны были их схватить. Цзян Цин планировали арестовать дома (она жила неподалеку, в той же резиденции Чжуннаньхай, в доме 201). Было решено взять под арест и Мао Юаньсиня вместе с еще несколькими наиболее активными сторонниками «группы четырех».

В самый последний момент, 5 октября, Е Цзяньин на всякий случай приказал преданным ему высшим офицерам быть в боевой готовности [115]. И следующим вечером заговорщики привели план в исполнение. Из офицеров охраны отобрали 29 человек, самых надежных, разделив их на четыре группы. Одна группа под командованием заместителя Ван Дунсина, генерала Чжан Яоцы, должна была арестовать Юаньсиня и Цзян Цин. Три другие – взять под стражу Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаня.

Человек пятнадцать охранников спрятались за массивными шторами в зале Хуайжэньтан. Когда ничего не подозревавший Ван Хунвэнь, пришедший первым на «заседание», вошел в пустой зал и стал озираться по сторонам, охранники неожиданно, выключив свет, выскочили из засады и скрутили его. То же самое они проделали с Чжан Чуньцяо, пришедшим вторым, и с опоздавшим Яо Вэньюанем. Последний настолько разволновался, что, ослабев, опустился на пол. Пленников поочередно доставили в соседнюю комнату, где их ждали Хуа Гофэн и Е Цзяньин. Хуа объявил задержанным, что они арестованы «за преступления против партии и социализма». Одновременно генерал Чжан Яоцы во главе группы в десять с лишним человек в восемь часов вечера взял под стражу Юаньсиня, а через 30 минут был перед домом Цзян Цин. Бравый генерал вспоминает: «Когда мы вошли в ее кабинет, она сидела на диване. Я объявил ей: „Цзян Цин! Я получил телефонное указание премьера Хуа Гофэна. ЦК КПК решил изолировать тебя и провести в отношении тебя расследование в связи с тем, что ты в настоящее время продолжаешь вести деятельность, направленную на раскол ЦК партии… Ты должна честно и чистосердечно признаться в своих преступлениях, подчиняясь дисциплине“… Когда я это говорил, глаза Цзян Цин блистали злобой, но она не шевельнулась и не произнесла ни слова… Не раскричалась и не стала кататься по полу. Я закончил, и Цзян Цин встала… На улице ее ждал легковой автомобиль министерства общественной безопасности, Цзян Цин спокойно села в него, и ее увезли» [116].

В общем, можно сказать, что тело Председателя еще не успело остыть, а его близкие соратники, в том числе вдова и племянник, оказались под арестом. И уже через полтора часа Хуа и Е собрали экстренное заседание Политбюро в доме Е Цзяньина в пригороде Пекина, на котором проинформировали членов высшего органа партии о «великой победе». Маршал Е объяснил, что они сделали только то, что «при жизни хотел, но не успел [сделать] Председатель Мао» [117]. Никто нисколько не возмутился, и даже те, кто до того поддерживал Цзян Цин, радостно зааплодировали. Все ганьбу давно привыкли подчиняться силе.

Заседали всю ночь: надо было обсудить, что делать дальше. Между тем верные Е Цзяньину войска брали под контроль средства массовой информации: Центральную народную радиостанцию, агентство Синьхуа и редакции столичных газет и журналов. Под утро, в четыре часа, завершая заседание, Хуа Гофэн предложил избрать Е Цзяньина Председателем ЦК и Военного совета, то есть новым вождем. Но маршал скромно отказался: через полгода ему исполнялось восемьдесят, так что становиться вождем было поздновато, да и Мао, как все знали, своим преемником перед смертью назначил Хуа. Так что Е, со своей стороны, предложил кандидатуру последнего. Именно так Хуа Гофэн и стал новым «великим кормчим» [118].

Этот человек отнюдь не был реформатором. Партийный функционер, слабо разбиравшийся в экономике, он боготворил Мао, умел ему подчиняться, но в новых условиях одной верности усопшему было недостаточно. Тем более что к власти Хуа пришел в блоке с военными и ветеранами, которые совсем не горели желанием продолжать «культурную революцию».

Не удивительно, что сразу после переворота между ним и ветеранами начали возникать острые противоречия, в центре которых стоял вопрос: что делать с Дэном? Маршал Е и другие старейшины стали недвусмысленно требовать от Хуа Гофэна политической реабилитации боевого товарища. Но тот воспротивился. Под его руководством в стране разворачивались теперь две пропагандистские кампании: по разоблачению «группы четырех» и критики Дэн Сяопина. Остановить последнюю Хуа не хватало не столько желания, сколько смелости: ведь это означало изменить Мао Цзэдуну, инициировавшему эту кампанию. А ему очень не хотелось войти в историю «китайским Хрущевым». «„Критика Дэна и борьба с правоуклонистским поветрием пересмотра правильных оргвыводов“ были начаты Председателем Мао, – твердил Хуа, – [эта] критика необходима» [119]. Его полностью поддерживали Ван Дунсин и мэр Пекина У Дэ, идеологически близкие ему. При этом личных претензий у них к Дэну тоже не было, но и они не могли «предать» Мао. «Дэн Сяопин, точно так же, как группа четырех, выступает против [Председателя] Мао, его идей, его революционной линии, – говорил, например, идеологическим работникам партии слепо преданный Мао Цзэдуну Ван Дунсин. – Мы не должны ослаблять критику Дэна, разоблачая группу четырех… Дэн… нехорош. Он до сих пор не понимает культурную революцию» [120].

Характерно, что в октябре 1976 года «четверку» по инициативе Хуа стали критиковать не за «ультралевизну», а за «ультраправый оппортунизм»! 8 октября Хуа Гофэн принял решение возвести в центре Пекина на площади Тяньаньмэнь грандиозный Дом памяти Мао – мавзолей, куда вопреки воле покойного, желавшего быть после смерти кремированным, в 1977 году положат его забальзамированное тело [85]. А в конце октября он заявил работникам отдела пропаганды ЦК: «Всё, что говорил Председатель Мао, и [даже] всё, на что он в знак согласия кивал головой, мы не будем подвергать критике» [121].

Для Хуа такое отношение к словам и поступкам Мао было, помимо прочего, важно и с точки зрения легитимации его личной власти: ведь «великий кормчий» назначил его, Хуа, преемником за несколько месяцев до своей кончины, будучи тяжелобольным. Так что если допустить, что Мао мог ошибаться, то, понятно, делал это скорее всего в болезненном состоянии, а потому и выбор Хуа Гофэна новым вождем нельзя было считать безусловным.

В середине декабря 1976 года, однако, Хуа пришлось чуть отступить. Дэн неожиданно заболел и ему потребовалась срочная госпитализация. У него обнаружили простатит, и без хирургического вмешательства было не обойтись. Под давлением маршала Е Цзяньина, взявшего на себя курирование работы врачей, а также других ветеранов, призвавших Хуа Гофэна и Ван Дунсина проявить сострадание, те дали согласие на частичное удаление у Дэна предстательной железы. Сделали операцию очень квалифицированные врачи в том же элитном армейском госпитале, в котором когда-то лежал сын Дэна Пуфан. Так что вскоре Дэн пошел на поправку.

Между тем 12 декабря Е Цзяньин представил Хуа Гофэну неопровержимые доказательства грубой фальсификации «четверкой» фактов, связанных с событиями на Тяньаньмэнь. Соответствующие документы как раз тогда попали в его руки. Это переломило ситуацию и с политической реабилитацией Дэна. Через два дня, 14 декабря, по настойчивой просьбе Е Цзяньина и других ветеранов решением ЦК Дэну вновь разрешили знакомиться с секретными документами Центрального комитета. И тут же передали первый сборник материалов «О преступлениях антипартийной группы Цзян Цин, Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаня». Дэн ознакомился и сказал: «Довольно. Читать второй и третий сборники не буду. И так можно установить вину» [122].

А через несколько дней к Дэну, несмотря на формальный домашний арест, один за другим потянулись старые товарищи: заместитель премьера Юй Цюли, маршалы Сюй Сянцянь и Не Жунчжэнь, сын Е Цзяньина и др. Все они выражали надежду на то, что Дэн скоро окажется на свободе. 1976-й подходил к концу, и Дэн уже не сомневался: его возвращение в строй – вопрос ближайшего времени. Новый год он встретил в госпитале, окруженный семьей и полный светлых надежд и ожиданий.

p. 204:
ПРАКТИКА – КРИТЕРИЙ ИСТИНЫ

В январе 1977 года, в годовщину смерти Чжоу Эньлая, в Пекине появились листовки и дацзыбао, требующие переоценки событий на площади Тяньаньмэнь и полной реабилитации Дэна. В них подвергались критике Ван Дунсин, мэр Пекина У Дэ, Кан Шэн, скончавшийся в конце 1975 года, и даже сам Мао. Кто стоял за этими выступлениями, установить не удалось [123].

Между тем в начале февраля Дэн вышел из клиники. По распоряжению маршала Е Цзяньина его с семьей поместили в элитном доме в поселке Военного совета ЦК, расположенном в горах Сишань, в пригороде Пекина. Сам маршал жил неподалеку. Наконец-то они опять встретились. Им было что обсудить. Начинался новый этап борьбы за власть – на этот раз с Хуа Гофэном и другими догматиками-маоистами.

В этой борьбе Хуа и Ван Дунсин 7 февраля сделали важный ход: по их указанию главные газеты и журнал «Хунци» опубликовали передовую статью, в которой развивались основные идеи Хуа Гофэна, изложенные работникам отдела пропаганды ЦК: «Мы будем решительно защищать абсолютно любое политическое решение, принятое Председателем Мао; мы будем, не колеблясь, следовать абсолютно любому указанию Председателя Мао» [124]. Этот курс получил название «два абсолюта».

… на мартовском (1977 года) рабочем совещании ЦК … выступления защитников Дэна произвели на участников рабочего совещания сильное впечатление. В кулуарах только и разговоров было что о них. И Хуа Гофэн не выдержал. Поразмыслив, он предложил компромисс. …  «Расследование показало, что товарищ Дэн Сяопин никоим образом не замешан в событиях на Тяньаньмэнь. … Точка зрения Политбюро ЦК такова: официально примем решение на 3-м пленуме [ЦК] партии [в июле 1977 года] и XI съезде партии [в августе 1977-го]. Вернем товарища Дэн Сяопина к работе. Это будет более или менее правильно». Хуа также сказал, что «массовое выражение скорби по поводу кончины Чжоу Эньлая, имевшее место на Тяньаньмэнь, оправданно» [130].

Узнав об этом, Дэн «после тщательного обдумывания» 10 апреля написал письмо Хуа Гофэну, Е Цзяньину и ЦК. Дрогнувшего под натиском ветеранов Хуа надо было дожимать. Дэн выразил благодарность Центральному комитету за снятие с него обвинения в причастности к событиям на Тяньаньмэнь … он сделал стратегически важный ход, попросив ЦК распространить это письмо внутри партии вместе с написанным им приветственным посланием Хуа Гофэну от 10 октября 1976 года.

Хуа направил к нему для беседы Ван Дунсина и некоего Ли Синя, бывшего до последнего времени секретарем Кан Шэна, а ныне преданно служившего новым вождям. Те попросили Дэна отказаться от критики «двух абсолютов», но он твердо ответил: «Нет». И объяснил: «Сам товарищ Мао Цзэдун не раз говорил, что некоторые его высказывания являются ошибочными… Здесь речь идет о важном теоретическом вопросе: нужно ли придерживаться исторического материализма» [132]. (Чуть позже, в беседе с ближайшими единомышленниками, Ван Чжэнем и Дэн Лицюнем, он сформулирует эту точку зрения в лаконичной формуле: «Идеи Мао Цзэдуна представляют собой идеологическую систему» [133].)

С этим трудно было поспорить: сам Дэн считал, что «нанес пушечный удар» «абсолютистам», пойдя «наперекор Председателю Хуа» [134]. И он победил. Через четыре дня Хуа Гофэн вынужден был дать «добро» на распространение писем Дэна. Правда, довели их до сведения партийных и армейских ганьбу не ниже уездного и полкового уровня только 3 мая 1977 года.

1 июля Дэн вернулся в Пекин, где поселился в уютном переулке недалеко от знаменитого рукотворного озера Бэйхай (Северное море), прямо за Императорским дворцом Гугун. А через 15 дней, 16 июля, живой и здоровый появился среди высшего партийного руководства как участник очередного 3-го пленума ЦК десятого созыва.

На следующий же день, 17-го числа, пленум единогласно принял «Решение о восстановлении товарища Дэн Сяопина в должностях», несмотря на то что Хуа Гофэн в своем отчетном докладе, как и прежде, настаивал на «двух абсолютах». Дэна вновь сделали членом ЦК, Политбюро и Постоянного комитета, заместителем Председателя ЦК и Военного совета, а также заместителем премьера Госсовета и начальником Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая.

Последняя в его жизни опала закончилась.

Двадцать первого июля на пленуме он произнес краткую речь, имевшую большое значение. В этом первом после реабилитации выступлении он по сути сформулировал узловое положение своей новой программы модернизации, которую обдумывал долгие годы изгнания. Как и Мао в период борьбы за новый Китай, он призвал товарищей по партии вновь повести борьбу с догматизмом. Правда, на этот раз потребовал не «китаизации» марксизма, а творческого подхода к учению самого Председателя. Горький опыт реформ 1962 года и упорядочения 1975-го, обернувшихся его (Дэна) падением, убедил его в том, что преодолеть казарменный коммунизм и модернизировать КНР можно, только «разбив духовные оковы», то есть полностью раскрепостив сознание ганьбу да и всего народа. А потому, ловко прикрывшись авторитетом покойного вождя, он напомнил собравшимся старый лозунг Мао Цзэдуна: «Искать истину в фактах».

Этот лозунг, заключавший в себе, по словам Дэна, «квинтэссенцию его [Мао] взглядов», Мао Цзэдун написал в Яньани для партийной школы при ЦК КПК в декабре 1943 года. Дэн же теперь противопоставил его «двум абсолютам». Он, правда, не сказал, кто будет решать, что есть истина, но это и так не вызывало сомнений: без ложной скромности он предложил себя, Е Цзяньина и других ветеранов в наставники Хуа Гофэну и остальным «молодым», чтобы «вести их по правильному пути!» [136].

Одновременно Дэн, как и 20 лет назад, во время кампании «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», призвал всех граждан Китая «полностью» развивать демократию: «Мы должны создать политическую обстановку… при которой сочетались бы как единая воля, так и личная непринужденность, живость и бодрость, а людям позволялось бы ставить прямо любой вопрос и критиковать руководителя, на которого они в претензии» [137].

Он явно рассчитывал, что демократический подъем поможет ему полностью одолеть «абсолютистов», разоблачить «культурную революцию» и тем самым утвердить свое руководящее положение в партии. Ничего нового в этом не было: точно так же вел себя Мао Цзэдун, когда хотел ослабить внутрипартийных врагов, – апеллировал к массам, требуя «демократии». Остается только удивляться, что Дэн решился вновь обратиться к людям с призывом открыто выражать свое мнение, несмотря на то что и он сам, и Мао, и другие коммунистические вожди в прошлом не раз обманывали народ псевдолиберальными лозунгами! И еще более удивительно то, что многие граждане в очередной раз восприняли его слова с энтузиазмом, будучи готовы снова попасть в ту же ловушку.

С 12 по 18 августа 1977 года Дэн принял участие в XI Всекитайском съезде компартии. Он рассматривался уже как третий по значению лидер в партии и государстве: после Хуа Гофэна и Е Цзяньина. Четвертым считался Ли Сяньнянь, а пятым – Ван Дунсин. Именно эти пятеро – Хуа Гофэн, вновь избранный на 1-м после съезда пленуме Председателем ЦК компартии, и остальные четверо, названные его заместителями, – вошли в состав нового Постоянного комитета Политбюро, по сути дела, коалиционного. В нем Дэн мог опираться на Е Цзяньина, а Хуа Гофэн – на Ван Дунсина. Ли Сяньнянь же тогда вел собственную игру и хотя по взглядам оставался близок к Дэну, открыто это не демонстрировал.

Выступление Дэн Сяопина контрастировало с отчетом Хуа Гофэна. Последний … даже потребовал организовать новый «всесторонний большой скачок», поклявшись к тому же «уничтожать буржуазию и все другие эксплуататорские классы по мере их появления» [141]. Было похоже, что именно так Хуа Гофэн и собирался модернизировать страну.

Дэн же сконцентрировался на практической работе по модернизации. Как заместитель премьера он взял на себя руководство работой в области науки и просвещения, поскольку считал это направление приоритетным. По его инициативе в партии стало меняться отношение к интеллигенции, которая при Мао третировалась как «буржуазное отребье», были восстановлены вступительные экзамены в вузах, отмененные в начале «культурной революции», и начало уделяться повышенное внимание развитию науки и техники. «Я играю роль начальника тыла, моя работа заключается в том, чтобы выискивать таланты, поддерживать ученых и учителей, доставать деньги и оборудование», – говорил Дэн [142 ]

Дэн и маршал Е Цзяньин в декабре 1977 года добились от Хуа Гофэна назначения на пост заведующего организационным отделом Центрального комитета партии своего человека, бывшего секретаря ЦК Коммунистического союза молодежи Ху Яобана, тесно связанного с Дэн Сяопином с первых лет Китайской Народной Республики. Будучи сам репрессирован в ходе «культурной революции», Ху стал немедленно делать всё от него зависящее, чтобы восстановить честные имена всех жертв хунвэйбиновского террора.

Этот невысокий (ростом даже чуть ниже Дэна) и хрупкий на вид партийный работник был на самом деле исключительно энергичным и деловым. За две недели до назначения ему исполнилось шестьдесят два, то есть по меркам Дэна, которому шел семьдесят четвертый год, и 81-летнего Е Цзяньина он был совсем молодым. Выходец из бедной крестьянской семьи провинции Хунань, он смог получить только незаконченное среднее образование. Но всю жизнь тянулся к знаниям, поражая всех жаждой чтения. И в итоге достиг феноменальных успехов, став одним из наиболее образованных ганьбу в компартии.

Масштабы работы не могли не поражать воображение. В сжатые сроки предстояло пересмотреть прямые или косвенные обвинения в отношении более чем ста миллионов человек! Такого еще не бывало в истории! «Все ложные обвинения и несправедливые приговоры, независимо от того, кто и на каком уровне их вынес, должны быть отменены», – объявил Ху [149]. И даже сформировал особую группу по пересмотру тех дел, по которым вердикты выносил лично Мао. Поистине он был незаурядным человеком!

Весна 1978 года принесла новые успехи. В начале марта Дэн занял еще одну должность, правда почетную, но тем не менее. Стал председателем Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК) [151] – формальной организации единого фронта компартии с восемью крошечными демократическими партиями, выполняющей в КНР совещательные функции. На проходившей же параллельно 1-й сессии Всекитайского собрания народных представителей пятого созыва его вновь утвердили заместителем премьера (первым из тринадцати).

Пятого марта под председательством Дэна сессия китайского парламента приняла новую Конституцию Китайской Народной Республики, в которой, как и в предыдущей Конституции 1975 года, говорилось: «Граждане обладают свободой слова, переписки, изданий, собраний, организаций, демонстраций, шествий и забастовок и правом „свободно высказываться, полностью выражать свои мысли, широко участвовать в дискуссиях и вывешивать дацзыбао“ » [152]. Маршал Е Цзяньин, сделавший доклад об изменениях в Конституции, специально обратил внимание на то, что новые руководители КНР сохраняют эти права, подчеркнув, что «мы должны энергично воестанавливать и развивать наши демократические традиции, борясь против любых посягательств на демократическую жизнь народа или нарушений прав граждан» [153].

В марте – апреле [1978] на Всекитайских совещаниях по науке и просвещению Дэн усилил критику догматизма, а 10 мая журнал «Лилунь дунтай» опубликовал резко полемичную статью под названием «Практика – единственный критерий истины». В развитие идей Дэна в ней говорилось, что практикой следует поверять любую теорию. Ху Яобан, стоявший за статьей [87], утверждал в китайском обществе культ разума взамен культа веры.

Несмотря на сопротивление консерваторов, статья, перепечатанная в два последующих дня центральными газетами, спровоцировала острейшую дискуссию – не только в партии, но и в обществе, – которая не затихала все лето и осень. …

Второго июня 1978 года Дэн открыто выступил в защиту статьи на Всеармейском совещании по вопросам политической работы, буквально обрушившись на Ван Дунсина. Он, правда, не назвал его по имени, поскольку Ван входил в когорту вождей, но всем и так всё стало понятно. … вывод Дэн подтвердил огромным количеством цитат и ссылок на Мао.

После этого в поддержку статьи стали выступать многие другие ветераны, а также подавляющее большинство руководящих работников центрального аппарата Компартии Китая, Госсовета, местных органов власти и генералов армии [158]. К середине осени стало ясно, что Дэну, Е Цзяньину и Ху Яобану удалось «раскачать лодку»: ганьбу начали преодолевать идеологию казарменного коммунизма. И теперь немалое их число готово было сознательно принять выдвинутый Чжоу Эньлаем и Дэн Сяопином курс на осуществление долговременной программы четырех модернизаций: сельского хозяйства, промышленности, обороны, а также науки и техники.

Дэн же «ковал железо, пока горячо». В изменявшейся ситуации весны – осени 1978 года он уже не только говорил о раскрепощении сознания, но и стал вносить важные дополнения в программу модернизаций, акцентируя внимание на необходимости сочетания упорядочения с расширением прав предприятий в области финансов, внешней торговли, найма и увольнения рабочей силы. Это означало перевод предприятий на хозрасчет, усиление роли административно-хозяйственных руководителей и ослабление контроля за ними со стороны парткомов, а также переход к политике открытости внешнему миру, то есть развитие экономико-технического обмена с заграницей, заимствование зарубежной техники, технологии и опыта хозяйственного управления и привлечение иностранного капитала для создания смешанных предприятий. «Мир развивается, – говорил он, – поэтому если нам не удастся продвинуться вперед в техническом отношении, то, не говоря уже о каком-либо опережении, мы просто не сможем догнать других и будем вынуждены по-настоящему плестись в хвосте» [159]. Он считал, что не надо «закупоривать все двери», но при этом, разумеется, не помышлял о демонтаже социализма, будучи убежден: «Мы должны сохранить… наш основополагающий социалистический строй… Это непоколебимо. Мы не допустим появления новой буржуазии» [160].

Вечером 14 ноября, когда Дэн вернулся из Юго-Восточной Азии, маршал Е, ознакомив его с ситуацией, заявил, что ему пора готовиться встать во главе партии и страны. Он предложил, чтобы Хуа Гофэн оставался формальным Председателем ЦК, Военного совета ЦК и премьером Госсовета, а Дэн, опираясь на коллективное руководство, стал фактическим лидером [175]. На полное отстранение Хуа от власти маршал Е не соглашался, мотивируя это тем, что не может обмануть доверие Мао, якобы завещавшего ему перед смертью «поддерживать» своего преемника. Скорее всего маршал Е кривил душой, и Мао на самом деле ничего подобного у него не просил. По крайней мере Мао Юаньсинь, присутствовавший при последней встрече Мао Цзэдуна с Е Цзяньином, утверждал, что такого не было. Просто для маршала тогда сложилась благоприятная ситуация: усиливая Дэна, но сохраняя Хуа, он, по существу, выступал в роли мирового судьи, своего рода высшего авторитета в партии и государстве. И Хуа, и Дэн оказывались под его покровительством.

Дэн посчитал, что надо принять компромиссное предложение, и дал согласие. После этого Е Цзяньин проинформировал обо всем Хуа, и тот тоже вынужден был согласиться. Испугавшись раскола и насильственного отстранения от власти, этот слабый человек, не имевший личных связей ни в высшем генералитете, ни в центральном и провинциальном партийном руководстве, капитулировал. 25 ноября он вновь выступил на совещании, приняв все предложения Чэнь Юня и других ветеранов. В итоге демонстрации на Тяньаньмэнь были официально признаны «революционными», а всех участников «беспорядков» 1976 года реабилитировали [176]. Правда, десять из них к тому времени были уже казнены (это произошло, кстати, после смерти Мао и ареста «четверки», в 1977 году) [177].

Затем в один из дней совещания с самокритикой выступил бывший мэр Пекина У Дэ. Только Ван Дунсин не желал идти на уступки, и тогда участники форума стали его открыто критиковать [178].

Вопрос с Ваном особенно обострился в связи с тем, что как раз в то время, во второй половине ноября 1978 года, его твердолобая «абсолютистская» позиция вызвала новый всплеск народного недовольства. Дело в том, что за два месяца до совещания Ван, курировавший, как мы помним, вопросы идеологии и пропаганды, запретил к распространению весь первый номер комсомольского журнала «Чжунго циннянь» («Китайская молодежь»). … Однако, несмотря на запрет, 19 ноября, то есть через пять дней после публикации в «Бэйцзин жибао» статьи о переоценке событий на Тяньаньмэнь, члены редакции «Чжунго циннянь» вывесили весь первый номер на одной из городских стен Пекина, в двух шагах от пересечения проспектов Чанъаньцзе и Сидань. Место оживленное, вблизи центра города, а потому сотни тысяч горожан и приезжих смогли ознакомиться с новыми дацзыбао.

Выходка редакции «Чжунго циннянь» привела к стихийному развитию нового демократического движения, своего рода «восстанию стенной печати», как охарактеризовал его современник [179]. Интернета тогда не существовало, и серая кирпичная кладка в три с половиной метра высотой и 200 метров длиной стала подлинной «Стеной демократии». Так ее и прозвали в народе. Вскоре все желающие стали приносить и вывешивать на ней дацзыбао, делясь сокровенным. В то время Пекин наводняли толпы людей, прибывших из разных районов страны в надежде получить реабилитацию после долгих лет террора: орготдел ЦК занимался тогда прежде всего делами ганьбу, а на простых граждан ни времени, ни сил не хватало. Вот люди и ехали в столицу за правдой. Именно они и начали вывешивать свои исповеди, клеймя «культурную революцию». Но затем на стене появились и другие дацзыбао, требовавшие отставки Хуа Гофэна и других «абсолютистов» и выражавшие поддержку Дэн Сяопину [180]. Продэновские листовки стали особенно популярны после того, как люди узнали, что 26 ноября Дэн на встрече с председателем японской Партии демократического социализма заявил: «Написание дацзыбао разрешено нашей Конституцией. У нас нет прав опровергать или критиковать массы за поддержку демократии и вывешивание дацзыбао. Надо разрешить массам выражать недовольство, если оно у него накопилось. Не все их комментарии глубоко продуманы, но мы не можем требовать совершенства. И не надо ничего бояться» [89].

Воодушевленные заявлением Дэна люди стали вывешивать и более острые дацзыбао, призывая к дальнейшей либерализации. Настоящий фурор произвела дацзыбао, написанная 28-летним электриком Пекинского зоопарка Вэй Цзиншэном и озаглавленная «Пятая модернизация: Демократия». Она была вывешена в ночь на 5 декабря одним из его друзей. Это было настоящее политическое эссе, в котором удивительным образом отразились взгляды многих западных критиков тоталитарного коммунизма, таких, например, как Бруно Рицци и Милован Джилас, с работами которых молодой пекинец просто не мог быть знаком. Вэй выступил не только против «четверки» и «абсолютистов», но и подверг уничтожающей критике весь правящий в стране бюрократический класс, потребовав реформирования всей политической системы КНР и даже сравнивая диктатуру Компартии Китая с гитлеровским тоталитаризмом. «Мы хотим быть хозяевами своей судьбы, – написал он. – …Мы не хотим служить простыми орудиями диктаторов, которые начинают модернизацию ради своих личных амбиций… Не дайте опять себя обмануть диктаторам, которые разглагольствуют о „стабильности и единстве“. Фашистский тоталитаризм не может принести нам ничего, кроме катастрофы… Чтобы осуществить модернизацию, китайский народ должен прежде всего прийти к демократии и модернизировать общественную систему Китая» [181]. Каким образом молодой китайский электрик смог написать такое дацзыбао, неизвестно, но Вэй Цзиншэн моментально стал героем «Стены демократии».

Многие участники совещания ЦК по нескольку раз посетили перекресток Сидань, с интересом знакомясь с волеизъявлением народа, а маршал Е Цзяньин и Ху Яобан, как и Дэн, выступили в поддержку «Стены демократии», даже несмотря на дацзыбао Вэй Цзиншэна. Е Цзяньин, например, заявил участникам совещания: «3-й пленум партии [станет] образцом внутрипартийной демократии в то время, как Сиданьская стена демократии – образец народной демократии» [182].

В общем, в стране, казалось, наступила эпоха гласности, и влиятельные силы в партии вместе с либерально настроенной интеллигенцией и молодежью стали двигать вперед дело демократического преобразования Китая.

В итоге под давлением внутри и извне партии главный идеолог ЦК Ван Дунсин решил подать в отставку. 13 декабря он представил письменное заявление: «На совещании многие товарищи неоднократно и правильно критиковали мои ошибки… Я действительно совершил ошибки на словах и в делах во время культурной революции и после свержения „группы четырех“… Я глубоко убежден, что мои способности не соответствуют должностям, которые я занимаю, и я не достоин этих должностей. Поэтому я искренне прошу Центральный комитет партии отстранить меня от занимаемых должностей» [183]. Рабочее совещание передало вопрос о Ван Дунсине на рассмотрение предстоявшего 3-го пленума ЦК одиннадцатого созыва.

Тринадцатого декабря Дэн выступил с заключительной речью. Ее текст подготовил Ху Цяому еще за несколько недель до совещания, но Дэн, вернувшись 14 ноября из Юго-Восточной Азии и узнав о том, что происходит, решил изменить его. Он обратился к Ху Яобану, и тот сформировал группу спичрайтеров. Дэн дал задание сделать упор на демократии: «Для того чтобы развивать экономику, у нас должны быть демократические выборы, демократическое управление и демократический контроль… Демократия должна быть установлена законодательно» [185]. Все были воодушевлены и составили текст так, что Дэн в конце концов остался доволен.

Участники совещания слушали Дэн Сяопина затаив дыхание. Это была его «тронная речь». «Сегодня я хочу остановиться главным образом на одном вопросе, – сказал он, – на том, что нужно раскрепощать сознание, заставить свой ум работать, искать истину в фактах, сплотиться воедино и смотреть вперед… В политической жизни партии и народа применимы только демократические меры, зажим и нападки недопустимы. Права граждан, предусмотренные Конституцией, права членов партии и партийных комитетов, предусмотренные Уставом партии, должны твердо гарантироваться, никому не разрешается на них посягать… Надо давать народу высказываться». Он даже заявил: «Нет ничего страшного в том, если… отдельные люди, недовольные существующим положением, попытаются воспользоваться демократией для учинения кое-каких беспорядков… Революционной партии страшно не слышать голос народа, а мертвая тишина ей страшнее всего».

Призвал он и к расширению демократии в экономической сфере, вновь выступив против излишнего централизма, за выявление активности предприятий и тружеников и восстановление принципа материальной заинтересованности. При этом даже объявил приемлемым с точки зрения экономической политики, чтобы часть районов и предприятий, рабочих и крестьян повысила свой жизненный уровень раньше других. Это, с его точки зрения, позволило бы всему народному хозяйству «непрерывно развиваться, волнообразно продвигаясь вперед». «Надо учиться управлять», – заметил он.

Кроме того, Дэн призвал продолжить разрешение вопросов, оставшихся от прошлого, так как «все до единой ошибки… должны быть исправлены». И в этой связи он подчеркнул необходимость «исторически, по-научному» оценить как Мао Цзэдуна, так и «культурную революцию», заметив, правда, что «великие заслуги, которые имеет товарищ Мао Цзэдун в длительной революционной борьбе, не померкнут в веках» [186].

Его речь произвела сильное впечатление на участников совещания. Именно она, а не доклад Хуа на открытии форума, была принята собравшимися в качестве основного документа. И именно ее было решено передать членам созывавшегося с 18 по 22 декабря 3-го пленума, который уже чисто формально принял обоснованный Дэном курс. …

Таким образом, в декабре 1978 года Компартия Китая перенесла центр тяжести в своей работе с пропаганды классовой борьбы и организации политических кампаний на экономическое строительство, отказавшись, по существу, продолжать революцию при диктатуре пролетариата.

Но главное – пленум утвердил де-факто верховную власть Дэна в партии и государстве. Китай вступал в новый период развития под знаменами экономических реформ и демократии.

p. 226:
КАРДИНАЛЬНЫЕ ПРИНЦИПЫ

… демократическое движение набирало обороты. Уже в январе 1979 года из Пекина оно стало распространяться на другие крупные города, где возникли свои «стены демократии». В то же время в разных местах начали образовываться не контролируемые партией и комсомолом организации. Различные активисты в сотнях копий принялись выпускать самиздатские рукописные журналы. Некое общество «Просвещение» вывесило дацзыбао с критикой Мао Цзэдуна прямо на одной из стен его Дома памяти. Но все же эпицентром политической жизни оставалась «Сиданьская стена». По словам очевидца, именно к ней со всех концов страны стекались люди, чтобы «вдохнуть пекинский воздух демократии» [191].

Либеральные перемены в Китае приветствовал президент США Джимми Картер, активно заявлявший о себе как защитнике прав человека во всем мире. Из информации своего представителя в КНР Дж. Стэплтона Роя он знал, что Дэн Сяопин «не только позволяет, но и инспирирует кампанию настенных постеров, направленную против консерваторов в правительстве, для того чтобы укрепить контроль над бюрократией» [192]. Из интервью же Дэн Сяопина Новаку ему было известно, что «мудрый и динамичный» Дэн спешит, пока еще в силах, создать «разумную экономическую и политическую систему» у себя в стране и «заключить союз с Соединенными Штатами против Москвы» [193]. Последнее тоже было немаловажно: президент США, как известно, считал Советский Союз врагом номер один. Все это способствовало сближению США и КНР.

К середине декабря 1978 года отношения двух стран достигли той стадии, когда установление дипломатических связей стало неизбежным. Не только Картер, но и Дэн стремились ускорить процесс: нормализация отношений с крупнейшей индустриальной страной мира могла принести Китайской Народной Республике весьма ощутимые плоды в деле осуществления четырех модернизаций [194]. После нескольких раундов переговоров, проходивших в Пекине с конца мая 1978 года в обстановке строжайшей секретности (в них сначала участвовали Дэн Сяопин и помощник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, а затем китайский министр иностранных дел Хуан Хуа и глава американского Бюро связи в КНР Леонард Вудкок, получавшие, разумеется, соответствующие директивы от Дэна и Картера), стороны наконец достигли взаимопонимания по тайваньскому вопросу. После этого Дэн трижды встречался с Вудкоком, чтобы окончательно расставить все точки над «i». Американцы согласились аннулировать договор о взаимной обороне с Тайванем от 2 декабря 1954 года, по которому имели право держать войска на территории острова и в районе Пескадорских островов, вывести с Тайваня весь свой военный персонал и свернуть дипломатические отношения с гоминьдановским режимом. Китайцы же закрыли глаза на продолжение поставок Тайваню американского вооружения, а также заверили американцев в том, что не будут опровергать их возможного заявления относительно важности разрешения проблемы Тайваня мирным путем, хотя и считают это «вмешательством во внутренние дела КНР» [195].

Пятнадцатого декабря 1978 года в девять часов вечера по североамериканскому восточному времени (16 декабря в десять часов утра по пекинскому) Картер и Хуа Гофэн обнародовали совместное коммюнике о решении своих стран признать друг друга и установить дипломатические отношения 1 января 1979 года. Для всего мира это был большой сюрприз, особенно – для Тайваня. Опасаясь тайваньского лобби в Конгрессе, Картер не ставил в известность о переговорах с коммунистами президента Китайской Республики Цзян Цзинго, сына скончавшегося в 1975 году Чан Кайши, а проинформировал его о предстоявшем разрыве отношений часов до оглашения коммюнике, когда в Тайбэе было два часа ночи! Ошарашенного и еще не очнувшегося от сна Цзян Цзинго поднял с постели посол США, передавший ему решение своего правительства. Цзян заплакал [196]. Если бы Дэн знал об этом, он был бы очень доволен.

Нормализация отношений с Соединенными Штатами сделала возможным визит Дэна в США. Он давно хотел посетить эту страну, удивлявшую мир своими грандиозными успехами в области экономического развития. Еще в мае 1978 года, принимая Бжезинского, Дэн полушутя заметил, что ему недолго осталось находиться у власти («Около трех лет», – почему-то конкретизировал он), а хотелось бы увидеть Америку. Бжезинский тут же подхватил идею, пригласив Дэна к себе в гости в Вашингтон. Дэн, улыбнувшись, согласился [197]. В декабре пришло и официальное приглашение от президента, правда, не персональное. Картер не знал, кого приглашать: то ли Дэна, то ли Хуа, который формально был еще главой китайского правительства. Но Дэн быстро разрулил ситуацию. «Мы принимаем приглашение правительства США посетить Вашингтон, – сказал он Вудкоку. – Если говорить конкретно, поеду я» [198].

И 28 января 1979 года вместе с Чжо Линь, заместителем премьера Фан И, курировавшим вопросы науки и техники, Хуан Хуа и несколькими другими помощниками отправился за океан. После визита Хрущева в 1959 году и Брежнева в 1973 году это был третий визит лидера крупной социалистической державы в главную цитадель империализма.

Принят Дэн был по высшему разряду. На аэродроме американских военно-воздушных сил Эндрюс под Вашингтоном его встречали вице-президент Уолтер Мондейл и госсекретарь Сайрус Вэнс, излучавшие радушие. Они проводили его в роскошную резиденцию Блэер Хаус на Пенсильвания-авеню, предназначенную для почетных гостей. Четырехэтажный особняк поражал великолепием внутреннего убранства: изысканная мебель, дорогие ковры, живописные полотна. Да и весь город, который Дэн успел рассмотреть из окна правительственного лимузина, производил впечатление: широкие прямые проспекты, высокие массивные дома, Капитолий, Национальная аллея (Молл), монумент Джорджу Вашингтону – прямой четырехгранный столб, устремленный в небо, – чем-то напоминающий памятник народным героям на площади Тяньаньмэнь, только гораздо выше.

Через несколько часов, дав Дэну и Чжо Линь прийти в себя после перелета, за ними заехал «старый друг» Бжезинский, который, как и обещал, устроил для них небольшой прием в своем доме (помимо хозяев, их троих детей-подростков и четы Дэнов присутствовали только Вэнс, Хуан Хуа и несколько других лиц). Обед носил частный характер [199].

Со следующего дня пошел калейдоскоп официальных встреч, поездок и выступлений – в течение целой недели, вплоть до отъезда Дэна из США 5 февраля. Было много восклицаний, улыбок и даже слез умиления. Дэн жал руки политикам и бизнесменам, целовал детишек, певших ему песни на китайском языке, посещал Сенат, Палату представителей, научные центры, в том числе Космический центр в Хьюстоне, заводы Форда и Боинга, техасское родео и конечно же Белый дом, где неоднократно беседовал с Картером, которого сумел обаять. «Дэн произвел на меня благоприятное впечатление, – записал Картер в дневнике 29 января. – Он маленький, крепкий, образованный, искренний, смелый, страстный, представительный, уверенный в себе, дружественный, и вести с ним переговоры – удовольствие»200. Дэн тоже, казалось, испытывал удовлетворение [201].

В ходе визита были подписаны соглашения о научно-техническом и культурном сотрудничестве, студенческом обмене, достигнута договоренность о предоставлении КНР режима наибольшего благоприятствования в торговле. В общем, всё прошло как нельзя лучше. Дэну даже вручили почетный диплом доктора юридических наук в Университете Тэмпл в Филадельфии и ковбойскую шляпу с широкими полями во время родео в техасском городе Симонтон.

В результате Дэн смог представить мировой общественности свой визит в Штаты как начало исторического сближения двух держав. На самом деле, конечно, КНР и США оставались непримиримыми противниками, но для Дэна в то время было крайне важно продемонстрировать их «союз». Для того чтобы решить серьезные геополитические задачи, связанные с борьбой против «советского гегемонизма». Прежде всего – в Юго-Восточной Азии, где СССР в своем противодействии КНР опирался на сильного союзника – Социалистическую Республику Вьетнам, к тому времени превратившуюся из некогда преданного друга Народного Китая в его ярого противника.

Дэн завел разговор об СССР и Вьетнаме уже в первый вечер пребывания в США, в доме Бжезинского. Беседуя с хозяином, Сайрусом Вэнсом и другими, он буквально вскипел от негодования, как только разговор коснулся Советов. В ответ на чей-то вопрос, что Китай будет делать, если на него нападет СССР, он ответил, что КНР сможет нанести ответный удар сокрушительной силы, так как имеет достаточно ядерного оружия, чтобы разнести в пух и прах Братскую ГЭС, Новосибирск и, возможно, саму Москву. Интересно, что разговор об ударе по СССР шел под русскую водку, бутылку которой незадолго до того Бжезинскому подарил советский посол Анатолий Федорович Добрынин. Вероятно, поэтому Дэн и был так разгорячен. Под конец вечера, однако, он успокоился и официально заявил Бжезинскому уже наедине, что хотел бы поговорить с президентом и его наиболее доверенными лицами о Вьетнаме, причем в самом конфиденциальном порядке [202].

Свою просьбу Дэн повторил на следующий день, в этот раз самому Картеру во время встречи в Белом доме. Тот пригласил его в Овальный кабинет. И здесь Дэн мрачным голосом объявил ему, Мондейлу, Вэнсу и Бжезинскому о своем решении напасть на Социалистическую Республику Вьетнам! Понятно, что для американцев, только недавно потерпевших поражение в Индокитае, само слово «Вьетнам» значило многое. Вероятно, они почувствовали затаенную радость: ведь их многолетний враг мог быть теперь наказан тем самым Китаем, который все годы их тяжелой войны твердо стоял на стороне вьетнамцев, посылая им вооружение и даже направляя в помощь свои войска90. Ну и ну! Как видно, мир изменился, если коммунисты не только воюют друг против друга, но и обсуждают свои военные планы с империалистами!

Внешне, однако, Картер остался спокоен. И даже попытался отговорить Дэна от опасной затеи. Он, правда, не сказал, что выступает против, но выразил беспокойство тем, что мировое сообщество да и многие члены его собственного Конгресса объявят КНР «агрессором». На следующее утро, вновь встретившись с Дэном, на этот раз тет-а-тет (присутствовал только переводчик Цзи Чаочжу), Картер даже зачитал ему специальное заявление, составленное собственноручно, в котором еще раз предостерег Дэна от затеваемого им вооруженного конфликта: он «вызовет серьезное беспокойство в Соединенных Штатах относительно общей оценки Китая и будущего мирного разрешения тайваньского вопроса» [203]. Не могла Картера не волновать и возможная силовая реакция СССР на китайско-вьетнамский конфликт. Война в Восточной Азии между двумя ядерными державами (СССР и КНР) была ему вовсе не нужна, так как представляла опасность для всего мира.

Но Дэн, куря одну сигарету за другой, продолжал настаивать на своем решении и, дабы Картеру стало понятнее, сравнил контролируемый Советским Союзом Вьетнам с Кубой. Более того, объяснил, что если Китай не «преподаст» Вьетнаму кратковременный урок (он обещал вывести войска через 10–20 дней после вторжения), то Советский Союз, закрепившись в Социалистической Республике Вьетнам, будет стремиться завершить окружение Китайской Народной Республики, для чего вторгнется в пограничный с ней Афганистан [204]. (Так и сказал! Всего за 11 месяцев до печально известной советской интервенции!)

На это Картер ничего не ответил, но Дэн, высказав всё, что хотел, вдруг как-то сразу успокоился. Стало заметно, что у него отлегло от сердца, и он начал вести себя непринужденно [205]. Как будто именно за тем и приезжал в Вашингтон, чтобы сообщить американцам о предстоявшей войне во Вьетнаме.

Как же получилось, что Дэн, всю жизнь отдавший борьбе с империализмом, пошел, по существу, на союз с Америкой – и не только против «переродившегося» СССР, но и «героического» Вьетнама, только недавно, в конце апреля 1975 года, объединившегося под властью коммунистов после шестнадцатилетней гражданской войны, усугубленной американской интервенцией? Неужели действительно боялся, что Советский Союз окружит КНР военными базами почти по всему периметру границ, и с севера, и с юга, и с запада, а потом нанесет ядерный удар? Возможно и так: ведь пограничные конфликты Китая с СССР и с его союзником Индией, на территории которой, правда, советских баз не было, имели место в совсем недавнем прошлом.

Вероятно также, что он просто не мог простить вьетнамских лидеров, до конца 1960-х годов маневрировавших между СССР и КНР, а затем постепенно перешедших на сторону советских «гегемонистов». Просоветский курс вьетнамцев стал очевиден к середине 1970-х годов, когда в руководстве Партии трудящихся Вьетнама (с 1976 года – компартии) возобладала группа Генерального секретаря Ле Зуана, ориентировавшегося на Москву. Прокитайская фракция в ПТВ потерпела поражение. Вьетнамские лидеры начали тогда выражать «критическое отношение к некоторым действиям маоистов» [206], что, разумеется, не понравилось Пекину. В сентябре 1975 года Дэн, занимавшийся в то время, как мы помним, вопросами внешней политики, с обидой заметил в беседе Ле Зуану: «В отношениях между нашими странами есть некоторые проблемы… Мы должны сказать, что, читая вьетнамские газеты и знакомясь с вьетнамским общественным мнением, мы испытываем беспокойство. По существу, вы акцентируете внимание на угрозе с Севера… Для вас это означает [угрозу] со стороны Китая» [207].

Ле Зуан отверг все обвинения, но, как видно, покривил душой. Его выбор между двумя враждовавшими «старшими братьями» был, в общем-то, логичен, и менять его он не собирался. И дело тут заключалось не только в его просоветских симпатиях. Из-за продолжавшейся в то время в Китае «культурной революции» руководство КНР не могло уже оказывать Вьетнаму такую же большую помощь, как СССР [208]. Так что конкурировать с Москвой оно совсем не имело возможности. Китайцы и сами понимали свои проблемы, но, будучи бессильны что-либо изменить, сваливали вину за охлаждение отношений на «младшего брата», испытывая при этом страшное раздражение по поводу «предательства» вьетнамцев.

Чувствуя, что они теряют Вьетнам, Мао, Чжоу и Дэн переключились тогда на другого партнера в Индокитае, коммунистов Камбоджи («красных кхмеров» [91]), не требовавших таких же огромных, как Вьетнам, капиталовложений [209]. Тем более что последние, в отличие от вьетнамцев, буквально молились на Председателя Мао, безоговорочно поддерживая его борьбу с Советами. У «красных кхмеров» к тому же после их прихода к власти в апреле 1975 года стали быстро ухудшаться отношения с Социалистической Республикой Вьетнам. Могучий Вьетнам, почти в два раза превышающий по площади Камбоджу («красные кхмеры» называли свою страну Демократической Кампучией [92]), стремился установить над ней свой контроль. После завершения Индокитайской войны вьетнамцам легко удалось подчинить своему влиянию Лаос, и они изо всех сил стали вовлекать в свою орбиту и другого западного соседа. Таким образом они выполняли завет покойного вождя Хо Ши Мина, незадолго до смерти, в мае 1969 года, призвавшего своих преемников играть роль объединителей индокитайских народов [210].

Кампучийское руководство реагировало на вьетнамский региональный гегемонизм болезненно, впрочем, как и китайское. Тем более что в 1977 году Вьетнам предоставил Советскому Союзу две военно-морские базы – в Дананге и в Камране – что просто вывело из себя и китайцев, и кампучийцев. На китайско-вьетнамской и вьетнамо-кампучийской границах начались вооруженные инциденты, возникли территориальные споры. 31 декабря 1977 года «красные кхмеры» разорвали дипломатические отношения с Вьетнамом.

В 1978 году ситуация продолжала обостряться. В результате начавшихся на юге Вьетнама весной 1978 года социалистических преобразований вьетнамские коммунисты стали в массовом порядке экспроприировать собственность многих местных китайцев. В то время в Южном Вьетнаме проживало примерно полтора миллиона китайских эмигрантов, так называемых хуацяо, большинство которых занималось мелким бизнесом. Как только начались реформы, многие из них ударились в бега, причем на свою историческую родину. Только за полтора месяца, с начала апреля по середину мая 1978 года, из Вьетнама в Китай перешло более пятидесяти тысяч беженцев, которых китайские власти встретили как мучеников. Несмотря на то что по логике любого коммуниста все эти мелкие буржуа считались «классовыми врагами», вожди КНР предпочли раздуть патриотическую кампанию в защиту «невинно пострадавших» соотечественников. В мае 1978 года китайцы свернули всю экономическую помощь Вьетнаму. Тогда вьетнамцы через месяц вступили в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) – контролируемую Москвой организацию, напоминавшую социалистический общий рынок. И усилили преследование хуацяо. К июлю 1978 года число китайских беженцев из Вьетнама достигло 170 тысяч, причем бóльшая часть бежала теперь даже не с юга, а с севера страны, где социализм был построен еще в 1950-е годы [211].

К осени стало ясно, что Вьетнам собирается захватить Кампучию и ждет только начала сухого сезона, чтобы двинуть войска. В ноябре он заключил с Советским Союзом договор о дружбе и сотрудничестве, как бы предохраняя себя на случай ответных действий со стороны Китая.

Китайское руководство, разумеется, было вне себя. Однако не все его члены считали возможным напасть на Вьетнам, даже в случае, если он вторгнется в Кампучию. Да, действия бывших друзей вызывали горькие чувства. Но начинать полномасштабную войну против некогда братской страны, которая столько лет шла в авангарде борьбы с империализмом? На это не многие могли решиться. Кроме того, китайская армия и ее оснащение оставляли желать лучшего. Модернизация только начиналась, и Народно-освободительная армия Китая в целом значительно уступала вьетнамской армии и по вооружению, и по боевому опыту [212]. Превосходила она ее только по численности. Вызывала опасение и возможная реакция со стороны СССР: а вдруг Брежнев решит помочь Вьетнаму и обрушит на север Китая огонь реактивных «градов»? Ведь использовал же он их против китайцев во время событий на Даманском. Тогда только за одну ночь, с 14 на 15 марта 1969 года, погибло несколько сот человек.

Наиболее откровенно против войны выступал старый ментор Дэна, маршал Е Цзяньин. Он не считал, что существовала опасность окружения Китая советскими военными базами с помощью Вьетнама, полагая необходимым укреплять в первую очередь северную границу КНР, готовясь к возможным атакам со стороны СССР213. Но Дэн теперь не желал его слушать. Мысль о будущей войне с вьетнамцами настолько укоренилась в его сознании, что, казалось, от того, нападет Китай на Вьетнам или нет, зависит его личная судьба. И это, очевидно, не случайно. Характерно, что некоторые осведомленные лица в Китае считают, что Дэн, бывший тогда, помимо прочего, начальником Генерального штаба армии, настоял на войне и возглавил затем всю операцию только для того, чтобы «укрепить свой личный контроль над вооруженными силами в то время, как шел к [безграничной] власти» [214].

С сентября 1978 года, то есть с того момента, как началась подготовка к войне, Дэн, по сути, взял на себя верховное командование армией (министр обороны, Сюй Сянцянь, выступал, по существу, как его заместитель) и больше не считал себя обязанным следовать советам почтенного Е. Именно Дэн руководил планированием операции, и именно он назначил непосредственного исполнителя – своего боевого друга, генерала Сюй Шию, того самого, который в феврале 1977 года написал письмо Хуа Гофэну с требованием его реабилитации. Заместителем Сюя стал другой товарищ Дэна, генерал Ян Дэчжи. К 21 декабря закончилась переброска войск. По разным данным, на границе с Вьетнамом, растянувшейся на 1300 километров, было сконцентрировано от 450 до 600 тысяч китайских солдат и офицеров [215]. Одновременно в полную боевую готовность были приведены китайские войска на границе с Советским Союзом.

Между тем, чувствуя за спиной поддержку СССР, вооруженные силы Вьетнама25 декабря 1978года вторглись в Кампучию и уже 7 января 1979 года захватили столицу страны Пномпень. Режим «красных кхмеров» пал. На смену ему пришли провьетнамские силы, образовавшие новое правительство. Но кровавая и дикая война между двумя социалистическими странами, в ходе которой с обеих сторон погибли десятки тысяч человек, продолжилась: уйдя в джунгли, «красные кхмеры» сражались вплоть до 1989 года [216].

Захват Пномпеня означал «потерю лица» Китаем: Социалистическая Республика Вьетнам и Советский Союз оказались сильнее Кампучии и Китайской Народной Республики. Теперь удар по Вьетнаму стал для Дэна «делом чести».

Однако ему надо было обеспечить дипломатическую поддержку своей войне. Еще в сентябре он посетил Бирму, Непал и КНДР, а в ноябре – Таиланд, Малайзию и Сингапур, но понимание нашел только у руководителей Таиланда, всерьез опасавшихся, что за Кампучией настанет их черед испытать вьетнамский удар. Правда, главы остальных стран не выразили решительного протеста, что для Дэна тоже было неплохо. И вот теперь он поставил в известность самих американцев, объяснив Картеру, что ему нужна их «моральная поддержка» [217]. И то, что Картер по сути дела не слишком его отговаривал (несмотря на свое заявление), было для Дэна очень важно. Ведь президент не выступил против, не обратился в ООН, не передал информацию СССР. То есть, по сути, все-таки выразил согласие. Так это, по крайней мере, выглядело со стороны [218], а это и нужно было Дэну [93]. Теперь, если бы он начал войну сразу после визита в США, у Брежнева было бы меньше искушения ввязаться в конфликт: ведь он мог решить, что Дэн действует в союзе с американцами!

Так, собственно, и произошло. И когда на рассвете 17 февраля 1979 года 200 тысяч китайских солдат по приказу Дэна перешли границу Вьетнама на всем ее протяжении, Брежнев действительно растерялся. Не зная, что предпринять, он даже позвонил Картеру по горячей линии, чтобы узнать, не действуют ли на самом деле китайцы при молчаливом одобрении США. И хотя Картер как мог разуверял его, а потом специально просил посла Добрынина передать в Москву, что в конце января он лично предупреждал Дэна против подобной акции, Брежнев не поверил [219]. Так что в итоге никаких силовых действий не предпринял. (Кстати, для того чтобы ввести в заблуждение Москву, Дэн на обратном пути из Штатов домой специально заехал на два дня и в Японию, чтобы проинформировать японского премьера Охиру о своих военных планах. С японцами он еще в октябре, во время своего первого визита в Токио, ратифицировал договор о мире и дружбе, так что на их понимание рассчитывал. И не ошибся [220].)

Новая и не менее дикая война между социалистическими странами длилась 29 дней, в основном в районе границы (китайцы смогли продвинуться вглубь не более чем на 30 километров). 16 мартаДэн вывел войска, оставив после себя разрушенные города и сожженные деревни [221]. По разным данным, погибло до 25 тысяч китайских солдат и 10 тысяч вьетнамцев, как военнослужащих, так и мирных жителей [222]. Урок Вьетнаму, как видно, Дэн преподать не смог: потери Китая оказались в два с половиной раза выше вьетнамских94. Красивого эффектного удара не получилось.

Зато война обернулась большой победой Дэна-политика на внутреннем фронте. Укрепив свой личной контроль над армией, Дэн именно во время войны утвердил себя как подлинно авторитарного лидера партии и страны. Маршал Е был ослаблен, а Хуа Гофэн уже давно не представлял никакой опасности. Сильной фигурой в руководстве оставался только Чэнь Юнь, но с ним Дэн всегда мог договориться: Чэнь хоть и ревновал его, но довольствовался ролью второго лица в партийной иерархии. И полностью поддерживал Дэна в его борьбе за власть с Хуа.

p. 238
СОЦИАЛИЗМ С КИТАЙСКОЙ СПЕЦИФИКОЙ
«ПУСТЬ СНАЧАЛА ЗАЖИТОЧНОЙ СТАНЕТ ЧАСТЬ СЕМЕЙ»

p. 242
Развитие рыночной экономики в 1979 году затронуло не только деревню, но и город. К началу 1980-х во всех больших и малых городах Китая оживились мелкие предприниматели. К тому времени в результате завершения «культурной революции» из деревни в город буквально хлынули массы некогда высланной в «народные коммуны» молодежи: в 1978–1979 годах население городов за их счет возросло на шесть с половиной миллионов человек, а в начале 1980-х – еще на двадцать. Что было делать с этой рабочей силой, если госпредприятия не могли всех трудоустроить? Пришлось разрешить городской мелкий бизнес – некие «индивидуальные дворовые предприятия», работающие на рынок. А чтобы ни у кого в партии такой зигзаг не вызвал протеста, сторонники Дэна выкопали из четвертого тома «Капитала» рассказ Маркса о капиталисте, эксплуатировавшем восьмерых рабочих. «Если Маркс говорит именно о восьмерых, значит, найм семерых не может считаться капиталистическим, – логично заключили они. – А если еще и сам хозяин будет работать, то тем более – какой же это капитализм?» Дэну такая «научная» аргументация понравилась, и по его инициативе руководство ЦК и Госсовета разрешило «индивидуальные дворовые предприятия» с числом рабочих не более семи. И сразу же в стране начался бум в сфере бытового обслуживания населения: мелкие частные ресторанчики, обувные и пошивочные мастерские, парикмахерские и тому подобные предприятия стали расти как грибы. Проблема занятости на какое-то время была частично решена [23].

Новый подход к проблемам реформ Дэн вскоре облек в понятную любому китайцу форму, начав говорить о том, что к концу XX века Китай не сможет стать фули гоцзя («государством [всеобщего] благоденствия»), а достигнет только уровня сяокан («средней зажиточности» или «малого благоденствия»). Именно в этом он видел «особый тип китайской модернизации». «Наше представление о четырех модернизациях не совпадает с вашим, – объяснил он премьер-министру Японии Охире, – оно представляет собой понятие „сяокан чжи цзя“ (то есть семьи малого благоденствия. – А. П. )». Ведь даже если КНР и совершит рывок, пояснил он, валовый национальный доход на душу населения в конце XX века «[у нас] все равно будет низким», и по сравнению с Западом «[мы] останемся по-прежнему отсталыми» [24].

Российский синолог Л. С. Переломов объясняет: «Корнями эта идея… уходит в учение Конфуция», который считал, что «управлять надо на основании правил и долга», то есть делать только то, что предписано Небом, и не мечтать о несбыточном. Мэнцзы «насытил экономическим содержанием [эту] идею», заявив, что крестьянину не нужно мешать работать, надо оставить его в покое и предоставить всем равное право на образование. «В течение веков это „сяокан“ запечатлелось у крестьянина на подсознании и на сознательном уровне… в двух понятиях. Первое. Внутри государства должны быть порядок и экономическое развитие. Второе. Внутри семьи ее члены не должны страдать от холода и голода». Таким образом, Дэн, объявив модернизацию китайского типа сяоканом, сделал «мудрый шаг»: он нашел для китайского отсталого социализма место в системе «традиционных национальных ценностей», что позволило привлечь к участию в индустриализации страны многих соотечественников за рубежом (хуацяо) [25].

Именно этим людям, а также бывшим торговцам и промышленникам, «раскулаченным» в КНР в 1950-е годы, Дэн еще в начале 1979-го предложил разрешить создавать предприятия в Китае в первую очередь. Чуть позже он объяснил, что привлечение капиталов от хуацяо создаст меньше угроз социализму, поскольку «подавляющее большинство наших соотечественников за рубежом руководствуется заботой о благе социалистической Родины и желанием содействовать ее развитию, а это неотождествимо с иностранными инвестициями в буквальном смысле этого слова». Выступал он, правда, и за создание смешанных фирм с настоящими иностранцами, подчеркивая: «Использование зарубежного капитала представляет собой очень важную политику, которую, по-моему, следует продолжать» [26].

Пятнадцатого июля 1979 года ЦК и Госсовет даже приняли решение организовать в городах Шэньчжэне (на границе с Гонконгом), Чжухае (рядом с Макао) и Шаньтоу провинции Гуандун, а также в городе Сямэне провинции Фуцзянь «в опытном порядке» особые районы для привлечения инвестиций китайцев, проживающих за границей, а также других иностранцев, желавших строить новые промышленные предприятия в Китае или совместно вести хозяйство на уже имевшихся объектах [27]. Иностранные или смешанные предприятия должны были выпускать продукцию на экспорт, работая исключительно по законам рынка. Особые районы вообще создавались как рыночные анклавы в по-прежнему социалистической китайской экономике. От остальной части страны их отделяла не менее прочная граница, чем КНР – от других стран [28].

Дэн выступил горячим сторонником этих новых районов: именно он, кстати, и предложил их название: как напоминание об Особом районе Шэньси – Ганьсу – Нинся, руководимом коммунистами в годы антияпонской войны. Аналогия, конечно, страдала: вряд ли можно было найти какие-либо другие территории, столь сильно разнившиеся между собой по сути. Особые районы были официально открыты 26 августа 1979 года, а в мае 1980-го по предложению Чэнь Юня переименованы в ОЭР – особые экономические районы. Чэнь боялся, чтобы кто-нибудь не подумал, будто китайские коммунисты собираются вводить в некоторых местах страны особые политические порядки. Дэн против переименования не возражал: как мы знаем, он тоже не был сторонником политических изменений в КНР.

Первым предприятием, созданным на территории ОЭР (в Шэньчжэне), стало отделение гонконгской компании по утилизации использованных судов. Но это было только начало. Во главе вновь созданного министерства ОЭР Дэн поставил известного сторонника реформ Гу My; полную поддержку он получил и от партийных руководителей Гуандуна и Фуцзяни. И дело закипело. Все четыре ОЭР стали бурно развиваться. Причем не только за счет средств хуацяо, хотя их инвестиции и составляли большую часть капиталовложений, но и благодаря деловой активности японцев и «заморских волосатых дьяволов» (то есть людей европейской внешности). А то, что последние стали эксплуатировать жителей этих зон, Дэна, похоже, ничуть не смущало. Наоборот, он открыто и в общем-то цинично заявлял, что именно в «относительной дешевизне нашей рабочей силы заключается преимущество [Китая]» [29].

В этом последнем вопросе он, кстати, был намного радикальнее Чэнь Юня, демонстрировавшего крайнюю осторожность [30]. Но Дэн открыто не полемизировал со стариной Чэнем, по-прежнему весьма влиятельным, к тому же действительно неплохо разбиравшимся в экономике. Чэнь был ему по-прежнему нужен в борьбе с Хуа Гофэном.

p. 250
ОДНА СТРАНА, ДВЕ СИСТЕМЫ

p. 251
С осени 1981-го его начал раздражать Чэнь Юнь. Как и маршал Е до того, он сыграл свою роль, и Дэн больше в нем не нуждался. Ведь Хуа Гофэн и другие «абсолютисты» были низвергнуты, Дэн стал общепризнанным вождем, и у него имелась своя, молодая, команда, так зачем же ему Чэнь Юнь? Этот всезнайка-экономист почему-то считал себя вправе все время давать советы, вмешиваясь в ход его, Дэна, реформ. Так, в самом конце декабря 1981 года, испугавшись стремительного развития семейного подряда в его полной форме, Чэнь высказал опасение, что «так называемая свобода 800 миллионов крестьян может опрокинуть государственный план». Ведь нам «надо [не только] накормить 800 миллионов крестьян, – объяснил он первым секретарям провинций, автономных районов и городов центрального подчинения, – [но и] осуществить социалистическое строительство». Поэтому «сельское хозяйство должно опираться на план как на основу и использовать рыночное регулирование как дополнение» [76]. Против социалистического строительства Дэн, конечно, не возражал, но никакой угрозы социализму в повсеместном подряде не видел.

На том же совещании первых секретарей обнаружились разногласия между Чэнем и Дэном и относительно развития ОЭР. «В настоящее время мы можем позволить себе только эти [четыре зоны], – сказал Чэнь. – …Увеличивать их число нельзя… Мы не можем создавать особые зоны в таких [например] провинциях, как Цзянсу» [77]. Почему? Оказывается, это подорвет национальную валюту и будет способствовать оживлению «плохих людей» (Чэнь имел в виду партийных коррупционеров, использовавших открывшиеся в связи с созданием ОЭР возможности для личного обогащения).

Пятого января 1982 года Чэнь как глава Центральной комиссии по проверке дисциплины разослал Дэну, Ху Яобану, Чжао Цзыяну и Ли Сяньняню краткий доклад по поводу творившихся в Гуандуне безобразий. На первой странице он написал: «Считаю, что некоторых из тех, кто совершил серьезные экономические преступления, надо сурово наказать, вынести им приговоры вплоть до смертной казни за особо тяжкие проступки, публично объявив об этом. В противном случае нельзя будет выправить партийный стиль» [78].

Не желая конфликтовать открыто, Дэн наложил резолюцию: «Провести в жизнь немедленно и со всей решительностью, уделить проблеме первостепенное внимание и не расслабляться» [79]. 11 января Ху Яобан по согласованию с ним провел специальное заседание Секретариата ЦК по поводу коррупции гуандунских чиновников. По инициативе Дэна на юг страны выехали четыре члена Политбюро для расследования вопроса [80].

Однако уже через три дня на новом заседании Секретариата Ху Яобан выступил с объемным докладом в защиту внешнеэкономической политики ЦК. «В некоторых конкретных вопросах у нас возникли определенные проблемы, – заявил он, – …но из этого нельзя делать ошибочный вывод, что нам якобы надо отступать вместо того, чтобы смело и еще более активно развивать экономические связи с внешним миром… Нельзя считать, что экономические преступления напрямую связаны с политикой открытости. Между ними нет безусловной причинно-следственной связи» [81]. После этого Дэн сам отправился в Гуандун сообщить руководителям провинции, чтобы ничего не боялись, работая над развитием ОЭР. (Разумеется, он передал это первому секретарю Гуандунского парткома тет-а-тет, чтобы не злить Чэнь Юня [82].)

p. 252
Только в одном вопросе Дэн и Чэнь демонстрировали полное единодушие: в ограничении рождаемости. От снижения темпов роста населения зависели и дэновский сяокан, и чэневское «урегулирование». Этот вопрос вообще ни у кого в руководстве Компартии Китая не вызывал сомнений. Дэн поднял его еще 23 марта 1979 года на заседании Политбюро, потребовав снизить рост населения до 1 процента в год и закрепить новый курс демографической политики в законодательном порядке. Он тут же получил всеобщую поддержку. Через три месяца Хуа Гофэн обосновал эту идею с трибуны 2-й сессии Всекитайского собрания народных представителей пятого созыва, со своей стороны предложив к 1985 году довести темпы роста народонаселения до 0,5 процента в год. В сентябре же 1980 года 3-я сессия Всекитайского собрания рассмотрела предложение Госсовета о незамедлительном переходе к политике планового деторождения с разрешением иметь не более одного ребенка на семью, чтобы к концу XX века китайское население не превысило 1 миллиарда 200 миллионов человек. 25 сентября Центральный комитет направил коммунистам и комсомольцам открытое письмо с призывом помочь в деле пропаганды политики ограничения рождаемости по принципу «одна семья – один ребенок». А 4 января 1981 года появилось постановление, обязавшее партийные и административные органы применять все возможные меры для того, чтобы «стимулировать семейные пары иметь одного ребенка» [88]. Речь, правда, во всех этих документах шла только о снижении роста численности ханьской (китайской) национальности (нацменьшинств это не касалось).

258
Вовсю процветали и особые экономические районы. Наблюдая за их бурным ростом, даже Чэнь Юнь вынужден был несколько ослабить критику. Уже в конце 1982 года он признал: «Надо создавать особые районы. Следует непрерывно обобщать их опыт, но это нужно делать так, чтобы они работали» [119]. После этого и другие консерваторы стали отмечать положительные черты ОЭР.

Дэн был доволен. «Сейчас все больше людей хвалят особые районы, – говорил он. – …Они [действительно] неплохо работают» [120]. В конце января – начале февраля 1984 года Дэн посетил три из четырех районов: Шэньчжэнь, Чжухай и Сямэнь. И с гордостью заявил: «А ведь это я предложил создать ОЭР» [121]. Там ему всё понравилось: некогда отсталые территории на глазах превращались в «райские оазисы»! Он утвердился в мысли, что надо «быстрее и лучше строить особые экономические районы» [122]. Точно такое же приятное впечатление от ОЭР осталось у Ху Яобана, посетившего Шаньтоу [123]. 24 февраля 1984 года на встрече с рядом руководителей Дэн подвел итоги поездок: «Дело не свертывать, а развивать!» И объяснил: «Шэньчжэнь произвел на меня впечатление масштабностью подъема и развития… Особые районы, так сказать, окна, через которые идет заимствование технических достижений, методов управления, знаний, реализуется политика внешних сношений». Он предложил «дать [в ОЭР] свободный вход и выход капиталу… открыть несколько новых портовых городов, таких как Далянь и Циндао», а также освоить остров Хайнань [124]. Услышав об этом, Ху Яобан подал реплику: «Я думаю, надо открыть семь-восемь приморских городов, это не опасно» [125].

После этого в конце марта – начале апреля 1984 года Секретариат ЦК партии и Госсовет провели совещание с руководителями некоторых приморских городов и 4 мая приняли решение создать особые районы не в семи-восьми, а в четырнадцати портовых городах, включая Шанхай, Тяньцзинь и Кантон. Эти города, правда, получили название «районы экономического и технического развития» (РЭТР), но их суть от этого не менялась. Во всех них создавались максимально благоприятные условия для привлечения иностранного капитала, в частности, снижался налог на прибыль – до 15 процентов [126]. РЭТР, правда, не отделялись от основной части Китая контрольно-пропускными пунктами [101].

p. 279
ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПЕНСИОНЕР

p. 284
Через полгода он вновь поднял вопрос о темпах роста в разговоре с Цзян Цзэминем, Ли Пэном и министром иностранных дел КНР Цянь Цичэнем, которых и на этот раз сопровождал Ян Шанкунь. «Делать акцент на умеренность вполне можно, – внушал Дэн, – но он не должен быть чрезмерным, иначе можно упустить момент… Недопустимо… чтобы всё сводилось только к умеренности» [269]. Однако к нему, похоже, не очень прислушивались.

И тогда Дэн всерьез стал опасаться, что цель, поставленная им много лет назад, – увеличить валовый объем производства в четыре раза к концу столетия, – при новых руководителях, занятых в основном борьбой с духовным загрязнением, может и не быть, достигнута. Цифры роста ВВП внушали тревогу. Если в 1986–1988 годах ВВП вырос более чем на 35 процентов, то в 1989–1991 годах – всего на 18. Радовало Дэна только то, что не сокращался рост экспорта, да и импорт продолжал расти, а особенно быстро увеличивались прямые иностранные инвестиции: если в 1985–1988 годах зарубежные бизнесмены вложили в китайскую экономику около девяти миллиардов долларов США, то в 1989–1991 годах – более 11 миллиардов [270]. Мировое сообщество, конечно, выражало глубокое возмущение жесточайшим подавлением в Китае студенческих волнений [271], но экономические выгоды от стабилизации ситуации в Поднебесной перевешивали все моральные соображения.

Дэн почувствовал: надо вмешаться, чтобы дать новый толчок делу реформ, благо международная обстановка способствовала этому. Тяньаньмэньская трагедия давно отошла в прошлое, и теперь можно было сбавить обороты антилиберальной кампании, переключив всю страну на экономическое строительство в духе решений XIII съезда КПК. Семнадцатого января 1992 года, за три недели до Нового года по лунному календарю, вместе с Ян Шанкунем, женой, четырьмя детьми (всеми, кроме Чжифана), внуками и верным Ван Жуйлинем 87-летний Патриарх отправился с Пекинского вокзала на юг – через Учан и Чаншу – в особые экономические районы Шэньчжэнь и Чжухай. Он также планировал посетить Шанхай. Цель поездки, длившейся более месяца, заключалась в том, чтобы там, на местах, ставших символами его реформ, еще раз попытаться вдохнуть новые силы в компартию, направив все-таки ее руководство по пути ускорения рыночных преобразований. Расчет был точным: Дэн повторил маневр, неоднократно использовавшийся «великим кормчим», – он обратился на этот раз прямо к массам через головы пекинских вождей и так же, как Мао, достиг успеха.

Ганьбу и простые граждане выразили ему полную поддержку в деле реформ, и Цзян Цзэминь с Ли Пэном уже не могли игнорировать его речи, тем более что Дэн везде, где только мог, заявлял: «Всякий, кто попытается нарушить линию, курс и установки, разработанные со времени 3-го пленума [ЦК] партии [одиннадцатого созыва], будет свергнут». Он встречался с местными начальниками, инженерами, техниками, другими специалистами и открыто говорил о необходимости всеми силами двигать вперед перестройку, ускорять темпы роста, расширять сферу рыночного регулирования. Впервые со дня выхода на пенсию он проявил такую бурную публичную активность.

«В процессе реформы и открытости надо действовать смелее и не бояться экспериментировать, – то и дело твердил он. – …Нельзя уподобляться женщине с забинтованными ножками». Он призывал создавать как можно больше совместных предприятий, да и вообще «заимствовать и изучать все достижения цивилизации человеческого общества, все передовые методы хозяйствования и управления зарубежных стран, в том числе и развитых капиталистических». А тех, кто опасался развивать рыночную экономику и выдавал «реформу и открытость за заимствование и развитие капитализма», откровенно высмеивал, говоря, что у них «нет даже самых элементарных знаний».

Дэн до того разошелся, что объявил: в Китае в настоящий момент глубже всего укоренились именно «левые» взгляды и именно с ними-то всем и надо бороться. Ведь «левизна в истории нашей партии – страшная вещь. Она моментально губила хорошее». Вместе с тем он по-прежнему настаивал на необходимости твердо придерживаться четырех кардинальных принципов, подчеркивая, что все преобразования направлены в конечном счете на построение развитого социализма [272].

Да, после таких слов, к тому же сказанных публично, пекинским вождям надо было срочно перестраиваться. Все-таки Дэн, хотя и утратив некоторое влияние, оставался «главой семьи».

Короче говоря, южная поездка Патриарха оказала колоссальное влияние на настроения в партии. В самом конце февраля 1992 года ЦК довел содержание бесед и выступлений Дэна во время его путешествия до всех членов компартии. А 9–10 марта Цзян Цзэминь провел заседание Политбюро, постановившее, по сути, вновь перенести центр тяжести в работе партии на экономическое строительство, следуя политике реформ. Партийное руководство признало необходимым положить последние речи Дэна в основу документов, готовившихся к предстоявшему XIV съезду Компартии Китая [273].

Да, все так и произошло, как задумал Дэн. И этот его последний выход в народ стал по существу прощанием Патриарха с нацией. Дэн Сяопин уходил, завещая партии и народу продолжать реформы, раскрепощать сознание, смело идти вперед по пути открытости внешнему миру.

XIV Всекитайский съезд компартии проходил с 12 по 18 октября 1992 года. Дэн на нем присутствовал уже в качестве «особо приглашенного» делегата. К таковым относились 46 человек – все они вступили в партию до 1927 года. Официальных же делегатов насчитывалось 1989. Они представляли огромную армию коммунистов: более пятидесяти одного миллиона. Дэн выслушал весь отчетный доклад Цзян Цзэминя, после чего в кулуарах поделился впечатлением: «Сказано неплохо, я полностью поддерживаю этот доклад» [274]. И он не кривил душой: доклад не только отражал суть его бесед и выступлений на юге страны, но и соответствовал духу решений XIII съезда. В нем была поставлена задача построения в Китае так называемой «социалистической рыночной экономики», основанной на все той же концепции органического соединения плана и рынка. Следуя фактически за Чжао Цзыяном, – новый генсек в докладе его, конечно, не вспоминал, – Цзян также подчеркнул, что Китай находится «все еще на первоначальной стадии социализма», после чего призвал сориентировать экономику на экспорт, шире открыть Китай внешнему миру, осуществить модернизацию и «ускорить поступь реформы» [275].

После съезда рыночные преобразования обрели второе дыхание. В городах стало быстро увеличиваться число владельцев частных предприятий: к 2000 году оно составит 39,5 миллиона человек. Высокими темпами начал расти и ВВП. С 1991 по 1995 год прирост составил 78,3 процента, то есть в среднем в год ВВП возрастал на 12,2 процента276. Китай вновь демонстрировал преимущества «социализма с китайской спецификой». Дэн Сяопин в очередной раз мог торжествовать и уже не сомневался: в концу XX столетия Китай увеличит объем производства в четыре раза по сравнению с 1980 годом. (Забегая вперед скажем, что он не ошибся и всё, что задумал, оказалось выполненным.) Теперь Дэн мог успокоиться. В конце 1992 года он стал все больше отходить от дел и с Цзян Цзэминем встречался уже очень редко.

p. 287
ЭПИЛОГ

p. 288
Так, может быть, и нам надо было идти по такому пути, а гласность, воля и права человека в России – всего лишь мираж? Возможно, и так. Тем более что Дэн, например, до конца жизни называл Горбачева одним словом: «Глупец» [1].

Но всё, увы, не так просто. Россия – не Китай, мы другие, а потому и пойти могли только своим путем. Да, было бы хорошо, начав, как и Дэн, перестройку с раскрепощения сознания, тут же перейти к разделу земли, как в Китае. Но ведь русские крестьяне сами этого не желали. От голода в колхозах они не умирали, на подсобных участках выращивали всё, что хотели, – и для себя, и на рынок, дома держали птицу и домашний скот, к тому же из колхоза тащили, кто сколько мог. В КНР же все было по-другому. Там, как мы видели, аграрная реформа началась снизу, и Дэн поддержал ее только через полтора года.

А могли ли мы создать особые экономические районы, даже при желании руководства? Проблематично. Ведь в китайские ОЭР деньги вкладывали в первую очередь хуацяо, то есть китайцы, живущие за границей. Их отношение к социалистической родине – совершенно иное, нежели у русских эмигрантов любой волны. Сознание китайцев – клановое, для них родина – не только объект патриотических чувств, но и конкретное воплощение семьи. Поэтому инвестировать в экономику КНР – значит для хуацяо помогать и стране, и своей патронимии. Вот на их-то деньги и выросли Шэньчжэнь, Чжухай и другие ОЭР.

А готовы мы были работать в начале перестройки, как простые китайцы в начале реформ, за гроши? Ведь в основе «китайского чуда» – исключительная дешевизна рабочей силы. Даже ко времени смерти Дэна средняя заработная плата китайского рабочего составляла всего 1/48 зарплаты в США или 1/20 на Тайване [2].

А разве не должны мы были расквитаться с прошлым? Причем до конца. Это китайцы могли оценить Мао по принципу 70 процентов хорошего к 30 процентам ошибочного, ведь у них, как, впрочем, и у японцев, вьетнамцев и многих других восточных народов, нет понятия «покаяние». Это для нас оно – великое христианское таинство, без которого нет прощения и очищения. А для жителей Поднебесной главное – не «потерять лицо».

Да, Дэну было гораздо легче, чем Горбачеву. Даже кадровые работники в Китае отличались от советских. Тиран Мао до конца своих дней держал ганьбу в узде. «Культурная революция» при всем кошмаре имела ведь и позитивную сторону: китайская номенклатура не была при Мао коррумпирована в такой же степени, как советская под занавес эпохи Брежнева. Именно разложившаяся советская номенклатура и развалила великую страну.

Нельзя недооценивать и фактор холодной войны. В начале перестройки, в 1985 году, мы тратили на оборону порядка 40 процентов бюджета, в то время как китайцы в 1978 году – 15 процентов [3]. И в то время как СССР оставался для США врагом номер один, Дэн ловко играл на противоречиях двух сверхдержав, используя американцев для развития экономики Китайской Народной Республики.

В общем, русская реальность диктовала свои реформы. И упрекать Михаила Горбачева в том, что он не стал нашим Дэн Сяопином, вряд ли имеет смысл. К тому же свобода для многих людей в России важнее любых материальных благ. Возможно, и многим китайцам когда-нибудь станет близка эта максима.

А пока большинство населения КНР разделяет официальную оценку Дэн Сяопина, данную ему Цзян Цзэминем: «Если бы не товарищ Дэн Сяопин, то не было бы у китайского народа нынешней новой жизни, не было бы у Китая сегодняшней новой обстановки реформ и открытости, прекрасных перспектив социалистической модернизации. Товарищ Дэн Сяопин – признанный всей нашей партией, армией и народами нашей страны выдающийся руководитель с высочайшим авторитетом, великий марксист, великий пролетарский революционер, политический и военный деятель, дипломат, закаленный борец за дело коммунизма, главный архитектор социалистических реформ, открытости и модернизации, создатель теории построения социализма с китайской спецификой» [4].

 


Шэньчжэнь Wikipedia


В конце 1970-х годов Шэньчжэнь представлял собой небольшой рыбацкий городок с населением 30 тыс. человек[3][8][24][25].

Старт бурному развитию Шэньчжэня был дан в 1979 году, когда руководитель КНР Дэн Сяопин избрал его в качестве месторасположения одной из особых экономических зон в рамках нового курса рыночных реформ (тогда же уезд Баоань был переименован в Шэньчжэнь). Помимо площадки для экономических преобразований Шэньчжэнь тогда рассматривался властями КНР как «китайский ответ Гонконгу», вопрос о передаче которого из-под власти британской короны тогда ещё не был решён окончательно. Изначально в январе 1979 года китайская госкомпания China Merchants с целью привлечения гонконгских бизнесменов создала в Шэкоу (Наньшань) промышленную зону, а в марте 1980 года центральные власти официально одобрили создание Шэньчжэньской СЭЗ (первой в Китае)[26]. С 1980 по 1999 годы прирост валового продукта в Шэньчжэне составлял в среднем 31 %, экспорт увеличивался в среднем на 42 % в год. В октябре 1999 года в Шэньчжэне состоялась первая Китайская ярмарка высоких технологий, ставшая с тех пор ежегодной. В 2000 году валовой продукт города составил 20 млрд долл., что было на 14 % больше, чем в предыдущем году, и оказался на шестом месте по стране[10][27].

 

Reklámok
Post a comment or leave a trackback: Trackback URL.

Vélemény, hozzászólás?

Adatok megadása vagy bejelentkezés valamelyik ikonnal:

WordPress.com Logo

Hozzászólhat a WordPress.com felhasználói fiók használatával. Kilépés / Módosítás )

Twitter kép

Hozzászólhat a Twitter felhasználói fiók használatával. Kilépés / Módosítás )

Facebook kép

Hozzászólhat a Facebook felhasználói fiók használatával. Kilépés / Módosítás )

Google+ kép

Hozzászólhat a Google+ felhasználói fiók használatával. Kilépés / Módosítás )

Kapcsolódás: %s

%d blogger ezt kedveli: